Гоча Алёшович – Курсант Батумской Мореходки. 2 (страница 1)

Гоча Алёшович

Курсант Батумской Мореходки. 2

Глава

1.Второй курс начинается.

Осень в Батуми – штука обманчивая. Вроде и октябрь уже на носу, а солнце печёт так, что форточку в кубрике открываешь нараспашку и спишь под открытым окном, пока старшина не застукает.

Мы с Гией шли на первую пару, лениво перебрасываясь словами, когда взгляд упёрся в плац.А там – это зрелище, от которого нас разобрало окончательно.

Первогодки. Свежие, зелёные, в новенькой форме, которая ещё не успела пропитаться казарменным духом. Они маршировали под командой старшины Арсена, и это было нечто. Ноги заплетались, руки болтались как плети, ряды то и дело ломались, словно их ветром сдувало. А Арсен носился вдоль строя и орал так, что вороны с платанов разлетались:

– Левой! Левой! Ты, салага, куда прёшь? В затылок равняйся, а не мне в спину! Раз-два-три, мать вашу…

Мы с Гией остановились, как вкопанные. А потом нас прорвало.

– Ты посмотри на этого, – Гия ткнул пальцем в долговязого парня, который шагал не в ногу, да ещё и с таким видом, будто сейчас в обморок грохнется. – Вылитый я в прошлом году!

– Ты был ещё хуже, – заржал я. – Помнишь, как ты на построении левый борт с правым перепутал и врезался в толпу?

– Зато ты помнишь, как мы через забор дельфинария перемахивали? – Гия вытер выступившие слёзы. – Аж три метра! Как козы сиганули.

– А помнишь, как ты меня в туалете пугал ножом?

– А помнишь, как ты мне про геев впаривал? – Гия согнулся пополам. – Ох, Пикассо, идиоты мы были. Но весёлые идиоты.

Мы стояли и смотрели на первогодок, и в груди шевелилось что-то странное. Вроде и смешно, а вроде и грустно. Теперь мы были старше. Второй курс. За плечами – шлюпочный поход, Поти, веселое лето… И потери. Много потерь.

– Слышь, а ты знаешь, что Вано отчислили? – вдруг сказал Гия, когда мы отошли от плаца.

– Как отчислили? – опешил я. Вано был наш, из кубрика, тихий такой, из Тбилиси.

– А так. Не сдал математику за первый курс. Пересдачу провалил. Сказали – не ваше, мол, идите, молодой человек, в другое место.

Я присвистнул. Вано вроде нормально учился, но видно, не вывез.

– А Степан? – спросил я про якутского здоровяка, который в первую ночь водку спрашивал.

– Сам ушёл. Говорят, домой захотел. Надоело, говорит, в этой сырости мокнуть.

– Да, не все выдерживают, – вздохнул я.

– Ага. Из нашей роты человек десять уже отсеялось, – Гия загибал пальцы. – Кто не сдал, кто заболел, кто просто понял, что море – это не его. А братья-азербайджанцы, помнишь, двое таких боевых? Их отец забрал. Сказал, что мореходка – это для бедных, а они у него в нефтяники пойдут.

Мы помолчали. Странное дело – вроде и не особо дружили, а всё равно жалко. Пустеют кубрики. Койки сворачивают, тумбочки уносят. И воздух уже не такой спёртый, как в прошлом году.

В коридоре, когда мы уже подходили к классу, нас остановила знакомая картина. У окна, на табуретке, сидел Разумов. Перед ним на мольберте красовался холст, на котором проступали очертания моря. Настоящего, живого, с волнами и чайками.

– Опять рисуешь? – подошёл я.

Разумов обернулся, улыбнулся своей тихой улыбкой:

– Ага. Разрешили. Говорят, в коридорах скучно, пусть хоть картинки будут. Скоро тут целая галерея откроется.

– Ты бы лучше навигацию учил, – хмыкнул Гия.

– А я и учу, – спокойно ответил Разумов. – Море – оно и есть навигация. Только на холсте.

Мы оставили его за этим философским занятием и пошли на пару. Но на душе стало теплее. Разумов остался. Значит, не всё так плохо.

После пар мы с Гией обычно шли в курилку или болтались по территории. В этот раз к нам подошёл Женька. Я знал его ещё с первого курса – учились в одной группе, но как-то близко не общались. Женька был из Башкирии, и его выдавал говор – чуть окающий, твёрдый, нездешний.

– Слышь, Пикассо, – сказал он, присаживаясь рядом. – Говорят вы в Поти хорошо отдохнули на практике?

Я напрягся.

– С чего ты взял?

– Да так, – Женька хитро прищурился. – Парни говорили.

– Ты к чему это? – насторожился Гия.

– Да ни к чему. – Женька вдруг стал серьёзным. – Просто поговорить хотел.

Я выдохнул. Пронесло.

– Да нормально все было, – сказал я уклончиво. – Жили у Гии дома, работали на буксире.

– Эх, – вздохнул Женька. – Ну ладно. А мы все три месяца палубу на сухогрузе красили. Хорошо хоть на Канары зашли.

Женька был спорщиком и болтуном до мозга костей. Он мог спорить о чём угодно – от политики до того, сколько зёрен в гранате. И чаще всего проигрывал, но упрямо лез снова.

Вечером того же дня мы с Гией решили прогуляться по набережной. Отдыхающих с каждым днём становилось всё меньше. Если в августе здесь было не протолкнуться, то теперь вдоль моря гуляли редкие парочки да бабушки с внуками. Лавочки пустовали, киоски с мороженым закрывались один за другим.

– Красота, – сказал Гия, вдыхая солёный воздух. – Никто не толкается.

– Ага, – кивнул я. – Только грустно немного. Лето кончилось.

– Не дрейфь, – хлопнул меня по плечу Гия. – Будет новое. И загранка будет.

Мы прошли почти до самого порта, когда увидели знакомую фигуру. На парапете, свесив ноги в сторону моря, сидел Аргиш. Мы знали его шапочно – местный армянин, с нашего курса, учился на судоводительском. Тихий, незаметный, вечно в сторонке. Но сейчас он сидел один и смотрел на воду с таким выражением, будто видел там что-то неведомое.

– Эй, Аргиш! – окликнул его Гия. – Ты чего тут делаешь?

Тот вздрогнул, обернулся, и лицо его осветилось робкой улыбкой:

– А, это вы… Привет. Я на море смотрю.

– Видим, – усмехнулся я. – Чего не в экипаже?

– Там шумно, – вздохнул Аргишти. – А здесь тихо. Море шумит, и думается хорошо.

Мы присели рядом. Аргиш оказался разговорчивее, чем казался. Он рассказывал про свой дом в Батуми, про родителей, про то, как с детства мечтал о море. Но плавать не умеет.

– Плавать не умеешь? – спросил Гия.

Аргишти замялся, покраснел и вдруг выпалил:

– Не умею.

– Чего? – вытаращился Гия. – Ты в мореходке и не умеешь плавать?

– Не умею, – вздохнул Аргиш. – Я боюсь глубины. Но море люблю. Смотреть на него. Слушать. А плавать… плавать я на корабле буду, зачем мне самому?

Мы с Гией переглянулись. Хотелось засмеяться, но что-то удерживало. Аргиш говорил это так искренне, так трогательно, что смеяться было бы подло.

– Не плавать а ходить, – поправил я его. – Научим. Если хочешь.

– Правда? – глаза Аргишти загорелись. – Наверно лучше не надо.

– Почему, – спросил Гия. – Мы с Пикассо теперь опытные. В Поти целое лето плавали.

– Я глубины боюсь—сознался Аргиш.

Так мы просидели до самого заката, болтая о всякой ерунде. Аргиш оказался хорошим парнем – добрым, наивным, но с каким-то своим, внутренним стержнем. Я вдруг понял, что за год учёбы мы почти не знали тех, кто учился рядом. Все были заняты собой, своими проблемами, выживанием. А сейчас, на втором курсе, когда дышать стало легче, начали открываться новые люди.

На следующий день была стипендия. Мы с Гией получили свои кровные и сразу начали планировать, как их потратить. Столовая уже надоела до зубного скрежета – каша, макароны, компот из сухофруктов. Хотелось чего-то настоящего, живого.

– А поехали в Ботанический сад? – предложил я.