Гоблин MeXXanik – Реставратор (страница 41)

Снова пробежался взглядом по таблице звонков: в одной графе — номера, рядом стояли пометки и с именами. Фамилия Мясоедова была аккуратно обведена кружками. Столбец звонков покойного с датами и временем недвусмысленно намекал, что уверенная настойчивость Одинцова была непростой. За этим крылся какой-то интерес. Он явно чего-то хотел. Но чего?

Я тяжело вздохнул. Жаль, что считать с распечаток эмоциональный след звонившего, никак не получится. К сожалению, или же, к счастью, я не одаренный интуит и не прозорливый старец.

Отложил лист с распечаткой звонков, взялся за показания свидетелей. Сухие строки протокола, между которыми угадывался день покойного.

Водитель описывал утро Одинцова кратко: выехали рано, в какой-то частный музей на окраине столицы. Название в протоколе значилось, но мне оно ни о чём не говорило. По словам водителя, туда Одинцов зашёл в обычном настроении, разговаривал по телефону, что-то сверял в ежедневнике. А вот вернулся в авто он уже другим. Раздраженным. И всю обратную дорогу только ругался себе под нос, но слов водитель разобрать не смог. Хотя по интонации водитель понимал, что ничего хорошего Одинцов людям из музея в этот день не пожелал.

Работающая на Одинцова экономка смогла поведать мне чуть больше. Утро было обычным: за завтраком хозяин сделал пару замечаний по дому, проверил поступившую корреспонденцию, затем уехал на встречу. Судя по времени, в тот самый музей. Вернулся он мрачным, почти не притронулся к обеду. Заперся в своем кабинете и велел никого к нему не подпускать. Даже чай принести позже. Экономка пару раз подходила к двери, слышала, как он ходит по помещению, перелистывает бумаги, тяжело вздыхает. Упомянула и звонки: «кому-то всё названивал, но поговорить так и не смог».

Соседка из квартиры снизу жаловалась по-своему. Её интересовали не музеи, а то, как «этот антиквар с трудным характером, да примет Творец ее душу», топал. Говорила, что он абсолютно всегда ходил тяжелой поступью, но в тот день делал это особенно шумно. Будто специально вбивал пятками в пол свою злость. Перед самой смертью, по её словам, от его топота у неё в шкафу посуда звенела. А потом утих. Она решила, что успокоился, а он… «упокоился».

Я вернул копии протоколов в папку, взялся за фотографии рабочего стола Одинцова. На первом снимке была старинная лампа с тканым абажуром, позолоченная на вид подставка под перьевую ручку, ещё одна, в форме небольшой вазы с китайским узором, уже под обычные канцелярские принадлежности. На столе царил легкий беспорядок, свойственный всем творческим людям.

На следующем снимке крупным планом были видны разбросанные листы: опись новой коллекции, накладные, какие-то пометки на полях, эскизы, сделанные от руки карандашом.

Я нахмурился и попытался бегло оценить опись предметов новой коллекции. Информации было много, строки сливались: описания предметов, даты создания, реставрации, цены…

Отложил фото и потер ладонями виски, отгоняя внезапный приступ боли. Слишком много информации. Голова начала чуть плыть, словно мозг вежливо намекал, что на сегодня хватит.

«Пора заканчивать работу, — подумал я. — Поужинать, улечься с книжкой. Или попросить в графиню почитать мне этот раз. И лечь спать, пока всё это не смешалось в кашу окончательно».

Собрал распечатки в стопку, слегка выровнял край. Один лист выскользнул и мягко спланировал на пол. Машинально наклонился, поднял его, положил сверху… и уже было встал из-за стола, чтобы выйти в кухню, но замер.

Снова опустился на диван, взгляд упал на распечатку с фото из кабинета Одинцова. На ней был тот же рабочий стол, только с другого ракурса. Рядом с описью новой коллекции было фото, на котором была… шкатулка. Которая в этот момент стояла у меня в подвале-мастерской, ожидающая реставрации…

Глава 24

Реставратор

Это открытие настолько меня поразило, что я некоторое время просто сидел на диване в гостиной, растерянно переводя взгляд с фото на распечатки звонков. Голова уже гудела от информации, в глаза будто насыпали песка от чтения мелких шрифтов и рассматривания мелких деталей. Организм тонко намекнул, что расследования, тайны и старинные предметы, это, конечно, прекрасно, но без ужина далеко не уедешь. Мозгу была нужна подпитка.

Я отправился на кухню, по пути стараясь не засматриваться на тёмный проём в подвал, чтобы не вернуться к изучению шкатулки. Вошел на кухню, открыл холодильник, который встретил меня привычным набором: колбаса, сыр, яйца, немного овощей. Ничего изысканного, но простенький ужин из этого приготовить было можно. Не самый лучший вариант, но я иногда устраивал себе такие эксперименты.

Я вынул колбасу, нарезал ее тонкими ломтиками, быстро покрошил помидор, пару кусочков болгарского перца, взбил яйца с щепоткой соли в миске. Закинул овощи, слегка обжарил, а затем залил это все яичной смесью, накрыл крышкой. Поставил греться чайник, закинул в тостер пару ломтиков хлеба. И принялся ждать, пока омлет не приготовится, параллельно думая о шкатулке.

Одинцов перед смертью сидел за столом, перед ним была опись коллекции, накладные… и фото вещицы, которую он когда-то продал Мясоедову. Он звонил ресторатору в день смерти и за несколько дней до. Либо он хотел выкупить её обратно, либо собирался срочно что-то объяснить или, наоборот, разузнать. Предупредить? Исправить…

Я вздохнул и потер виски. Мысли путались. Снял крышку, коснулся омлета лопаткой. Запах поджаренной колбасы стал еще более манящим. Кусочки поджаренного хлеба выстрелили из тостера с тихим щелчком, я машинально накрыл их ломтиком масла, чтобы оно впиталось, пока хлеб не остыл.

Достал терку, натер сыр. Засыпал им омлет и опять накрыл крышкой.

Если Одинцов перед смертью вспомнил именно о шкатулке, значит, это не просто красивый предмет из длинного списка. А вот дальше варианты напрашивались один другого хуже. Например, покойный антиквар мог понять, что вместе с проданным предметом, Мясоедову уйдёт нечто, о чём тот не знает. Например, след проклятья. Дочь Мясоедова могла быть одержима демоном из шкатулки. Одинцов дозвонился до Мясоедова, упомянул нечто такое, а ресторатор разозлился, решил отомстить нерадивому антиквару. Вот и мотив.

Или все куда прозаичнее… Одинцов продешевил и хотел выкупить ее, прибегая к своим типичным уловкам: манипуляциям, угрозам, шантажу. А Мясоедов оказался не тем человеком, с которым такие методы могут пройти. Он решил прищучить старого антиквара и… перестарался.

Или же Одинцов узнал что-то о шкатулке. После чего решил ее выкупить. Поэтому последовали угрозы, шантаж, манипуляции. И антиквар настолько стал назойлив и неудобен, что…

Я вздохнул, пытаясь прогнать роящиеся в голове навязчивые мысли.

Так я все равно ничего не узнаю. Но теперь уверен, что шкатулка попала ко мне неспроста. Возможно, это Провидение. Или Божественный замысел… Или все-таки судьбоносное стечение обстоятельств для меня или Мясоедова? Не знаю. Но азарт захватил меня, усиливая аппетит.

Я переложил омлет на тарелку, добавил пару ломтиков помидора, поперчил, залил кипятком чай в заварнике. Сел за стол, уставился в расплывающееся над тарелкой облачко пара.

Мясоедов точно знал, что шкатулка может фигурировать в деле как улика. Поэтому временно избавился от нее. И теперь становилось понятно, что непросто так он слишком уж нервно отреагировал на разговоры об Одинцове и слишком поспешно переводил тему в сторону «занимайтесь, я вам доверяю».

И, наверное, поэтому ресторатор передал мне шкатулку через декана, ведь это единственная ниточка между ним и покойным. А я уж точно не откажусь, если вещицу вручит Александр Анатольевич, мой благодетель и давний друг семьи.

Я ковырнул вилкой омлет, отрезал кусочек и отправил в рот. То ли из-за голода, то ли из-за увлечения делом, он показался мне пищей богов. Прикрыл глаза от удовольствия, но размышления все равно не хотели покидать голову.

— Что же ты скрываешь, владелец сети ресторанов? — пробормотал я. — Почему не расскажешь все как есть?

Сделал пару глотков чая, когда пришла ещё одна мысль:

А что если звонки были не просто по поводу сделки? Что если антиквар почувствовал, как вокруг этой конкретной вещи сгущается нечто нехорошее, и поэтому хотел избавиться от неё, но при этом не терять деньги? Тогда его попытки дозвониться Мясоедову могли быть последним шансом совместить жадность и инстинкт самосохранения.

Но не удалось.

Я покончил с омлетом, допил чай, но желания заползти под одеяло и уснуть, все равно не возникло. Шкатулка упорно всплывала в мыслях, как тяжёлый серебряный поплавок, который кто-то пытается удержать под водой, но он всё равно тянется к поверхности.

Потому я взял переданные Николаем документы и отнес в спальню, чтобы полистать перед сном. Все равно о чем-то другом думать уже вряд ли получится. Но сначала нужно принять ванну. Пусть вода очистит не только тело, но и сознание…

Горячая вода немного меня взбодрила, так что в спальню вернулся готовым продолжать расследование. Но меня ждал тупик. Потому что ничего нового из распечаток я не узнал. Поэтому я вздохнул, отложил бумаги и встал с кровати. Спустился на первый этаж, скрывшись в мастерской.

Очищенная от старого лака икона открылась в своей красочной наготе, предоставляя мне возможность залатать раны, нанесенные временем и неаккуратным отношением.