Гоблин MeXXanik – Медведев. Книга 3. Княжество (страница 4)

Он махнул рукой, будто отгоняя самого себя — того, кто тогда уговаривал.

— Упрям был, как гвоздь. Но душевный.

Никифор тяжело вздохнул. Казалось, дальше слов не будет, но он вдруг вытер уголок глаза рукавом рубахи. Украдкой, словно просто чесал висок. Мы все сделали вид, что ничего не заметили.

— Богатой души был человек, — сказал он негромко. — Меня завсегда хозяином называл. Не «служкой», не «сторожем», как некоторые сейчас любят выписывать. А просто: хозяином.

Он ненадолго замолчал, а затем добавил с особой теплотой:

— Хвалил за расторопность. И ценил, когда я раму в его покоях чуточку отворял, чтобы душно не было.

Домовой взглянул в сторону окна, как будто и сейчас чувствовал тот лёгкий сквозняк — не от которого продуло бы шею, а такой, в котором пахнет сухими листьями, яблоками и чуть-чуть свободой.

Я ничего не сказал. Только тихо кивнул. Потому что в доме, где помнят таких хозяев — не страшно начинать своё. Даже если ещё не до конца веришь, что на это способен.

— Вы работали здесь всегда? — невинно поинтересовалась Соколова, подняв взгляд от чашки с чаем.

Никифор, занятый аккуратным намазыванием масла на ломоть хлеба, на мгновение замер. Затем смущённо кашлянул в кулак и пояснил, отставляя нож и слегка пожимая плечами:

— Давно ещё я жил с папкой в доме, где он служил. Был, значит, на смотрящем. А я по малости с ним же и обитал.

— Я думала, вы сменили на посту своего батюшку, — откликнулась Вера с доброй улыбкой.

— Отец мой живее всех живых, — хмыкнул Никифор и даже посерьёзнел. — Думаю, батюшка и сейчас мог бы меня научить, как правильно серебро чистить. Чтоб ни пятнышка, ни разводика. Или мышей от погреба отвадить так, чтоб и духу их не было.

Он поправил ворот. Потом с явным удовлетворением добавил:

— Мы с ним переписываемся. Я, бывало, через князя завсегда к праздникам передавал на Почту Империи посылочку. Там письмецо, да гостинец какой — он у меня уважает вяленую клюкву да настойку на антоновке. Ну, чтоб душу порадовать.

Соколова улыбнулась, а я подпер щёку рукой и слушал, не перебивая — в голосе Никифора проступала такая тёплая нота, что казалось: он не о почте говорил, а о каком-то тихом роднике, что не пересыхает с годами.

— Правда, — продолжил он с лёгкой обидкой на логистику, — посылочки порой не спешат. Бывает, князь отправит аккурат к Новому году, а дойдёт всё это только к весне. Тогда батюшка мне пишет: Спасибо, сынок, у нас как раз в саду снег сошёл, так настойка пошла, как по заказу.

Он хмыкнул, выпрямился и взглянул в окно с таким видом, будто мог рассмотреть сквозь тьму и километры, прямо до того самого сада, где сидел другой такой же домовой, только постарше, и пил антоновку из тонкого стаканчика, глядя в небо и довольно улыбаясь.

— Почта Империи, — с таким вдохновенно-мученическим вздохом произнесла Вера Романовна, что я на секунду перестал размешивать чай.

А Никифор в ответ обменялся с ней взглядом — странным, многозначительным, будто они оба участвовали в каком-то заговоре посвящённых, которые знают, сколько в действительности может идти бандероль через две области.

— А что с ней не так? — нахмурился я, слегка напрягаясь.

— Всё так, — тут же с готовностью ответил домовой, с видом специалиста по государственным структурам. — Просто… империя у нас большая. Столь велика, что письмо может пройти путь в тысячу вёрст и потерять при этом здравый смысл, направление и половину вложений.

Никифор откинулся чуть назад, сцепив руки на животе.

— Вот и едут посылки подолгу. Мой батюшка живёт у подножья Уральских гор, там связь только через оленя, да по погоде. Он мне оттудава, бывало, всякие поделки из камней присылал. Мелочь, а приятно. Один раз даже шарик из яшмы получил. Говорит, сам шлифовал. Прямо на коленке, у печки. Доехал почти целым.

Мурзик, сидевший рядышком на стуле, мечтательно вытянулся и вздохнул так, будто сейчас мысленно обнял этот яшмовый шарик и тихо мурчит на нём, как на тёплой грелке.

— Это он, к слову, Мурзику и положил в мешочек сушёную чернику. Поди ж ты — дошла. Правда, через десять месяцев. Но дошла.

Домовой покачал головой с тем самым философским выражением лица, что бывает у почтовых работников в сезон снегопадов и у ангелов-хранителей в очереди к канцелярии.

— Главное, — сказал он, — не спешить. И не ждать. А потом радоваться, когда вдруг пришло. У нас так принято. Сначала не веришь, а затем удивляешься. Ну, почти как с чудом. Только с квитанцией. Ещё он присылал сборы трав, которые у нас и днём с огнём не сыщешь. Запах такой, как будто в лес на рассвете попал. А уж банька с ними получается — не баня, а загляденье.

Никифор мечтательно закатил глаза.

— Каждый веничек на вес золота. Пропаришься с таким — и будто снова молодой… если, конечно, утром в спину не стрельнет.

Мы с Вера Романовной улыбнулись, но перебивать не стали. Домовой разошёлся.

— Я ему тоже кое-что отсылаю. — Он говорил с тихой гордостью, как человек, у которого есть особая миссия. — Травы тутошние, коренья, мёд с липы. Всё, что сам собрал, сам высушил. Только для чая, не для бани. Его князь всегда мне через посылку поклон передаёт. За гостинцы благодарит, мол, молодуха его теперь не простывает. Чай Никифоров спасает.

С этими словами старик даже слегка выпрямился, будто снова ощутил, что польза от него есть. Но тут что-то в нём дрогнуло. Он вздохнул. Опустил глаза и будто стал тише, меньше. Спина округлилась, пальцы сцепились, как у человека, который сдерживает что-то внутри.

— Вы… соскучились по отцу? — тихо спросила Соколова.

В её голосе не было назидания, только простая человеческая теплота.

— Может, стоит съездить в гости?

Она повернулась ко мне и посмотрела внимательно, с тем выражением, в котором уже читалась просьба: Ну, скажите же вы, он к вам прислушается.

Я встретился взглядом с Никифором. Тот ответил не сразу. Только кивнул — несогласием, а как бы признавая, что мысль эта не нова. Просто сердце не всегда позволяет сдвинуться туда, где живёт тоска. Даже если тоска — родная.

— Бросьте, Вера Романовна, — отмахнулся Никифор после паузы, не поднимая глаз от своей кружки. — Не принято у нас, знаете ли, в гости друг к другу захаживать.

Он говорил спокойно, но в голосе уже звучала та особая нотка — когда человек вроде и шутит, а вроде и нет.

— Потому как, — продолжил он, — случайно можно и разбудить… тёмную сторону нашей натуры.

Вера опешила. Я тоже чуть было не поперхнулся чаем, но сдержался.

— Батюшка меня любит, — пояснил домовой уже немного мягче. — Это я точно знаю. Но, понимаете, любовь — она ведь разная бывает. Он, как я в силу стал входить, сразу меня в другой дом и отправил.

Он сделал паузу, повернул в руках ложку, будто проверяя, не согнулась ли.

— Чтобы, не дай Всевышний, ненароком не зашиб. Сильно я стал. А он старый, но хитрый. Почуял во мне угрозу. Не своей жизни, нет. Хозяйству. Слишком у нас энергии разные стали. Нельзя нам на одной территории быть. Разрушим друг друга, да и всё.

Соколова нахмурилась, собираясь, было, что-то сказать, но потом передумала. Видимо, не захотела бередить.

Поэтому девушка только кивнула. И в этом кивке была редкая женская мудрость. Та, где сочувствие не мешает уважению к чужой боли, а молчание говорит больше слов.

Никифор будто очнулся. Тряхнул головой, отогнал мысли, но, видно, не до конца — взгляд остался тёплым, чуть потускневшим. Потом вдруг почти не к месту, выдохнул:

— А вот по старому князю я и впрямь скучаю.

Он сказал это просто, как будто говорил о любимом времени года или забытом ромашковом лугу. А в тоне не было ни капли показного сожаления. Только тишина привязанности.

— Я к нему долго привыкал… — продолжил старик, уставившись в чашку, будто искал там воспоминание. — После предыдущего всё мне в нём не нравилось. Всё казалось чужим, неправильным. И говорил он как-то не так, и смотрел по-другому.

Домовой хмыкнул и продолжил.

— А потом… привык. Притерлись мы. Слово в слово не сходились, а дело — вместе шло. Я ведь его с полуслова понимал. Только глаза откроет — а я уже знаю, что ему отвар надо для костей сварить, чтоб не ломило. Или тапочки новые свалять, из мягкой шерсти, чтоб пятка не мерзла.

Старик на мгновение умолк, потом продолжил с мягкой улыбкой, в которой было столько доброй памяти, сколько помещается только в длинную жизнь.

— А он мне… то соль привезёт заморскую — розовую, с горчинкой, которая хороша в тесто. Хлеб с ней выходит как надо. То занавеску из азиятского шелку — легкую, с цветами, как сны. Чтобы двери от мошки прикрывать в самые тёплые ночи, когда не спится и слушаешь, как скрипит пол на веранде. Завсегда обо мне заботился… А я — о его доме. Всем сердцем.

Он замолчал. Покачал головой, и в этом движении было что-то такое, что случается, когда старые вещи пересматривают перед переездом: не потому, что хотят, а потому что надо.

Седые пряди блеснули серебром в свете лампы. Воздух вдруг сдвинулся, будто кто-то прошёл по кухне незримо. И я словно бы ощутил аромат лета, сухого дерева и копчёного окорока, которого, к слову, на столе в этот вечер не наблюдалось.

Я ничего не сказал. Только налил в чашку крепкого травяного отвара.

— А теперь у нас новый князь, — подал голос Морозов, когда тишина чуть затянулась и стала уже не уютной, а какой-то гнетущей. Он произнёс это с тем самым равнодушием, в котором пряталась забота. — Человеческий век, знаешь ли, не такой уж и длинный, как хотелось бы. Никто вечно не живёт.