Глеб Васильев – Секс/Ложь/Джанки (страница 4)
Техногенные катастрофы? Пффф!!! Забудьте! Ровно в пять выходим из дома и жарим на сковородках бекон. Все-все-все. Центральный офис? Не смешите, система координат, знаете ли, изменилась. Я не понимаю, о чем мне вообще говорят эти буквосочетания. Поэтому, когда захотите обратиться ко мне в следующий раз, используйте слова рокфор, лимбургер и горгонзола. Развлечения? Конечно, каждый вправе рассчитывать на то, что его будут развлекать в той же мере, в какой он развлек ближнего. Смертные грехи? Упраздняются за неимением прецедентов по эту сторону листа. Хотя, нет, постойте, один все-таки оставим – любопытство. Да-да, нечего совать нос в чужую окрошку. Мировая экономика? Думаете, с ней может случиться что-то нехорошее? Конечно, может – если запустят в массовое производство вечные двигатели, или двигатели, работающие на азотно-кислородно-водородно-углеродной топливной смеси. Но не любопытно, ибо табу. Институт президентства? Всё, корочки получили, выпустились, обмыли, забыли. Монархия? Что, опять?! Я же сказал – рокфор, лимбургер, горгонзола и, может быть, еще камамбер. Мухи? Я думал, вы на счет любви, религии, вооруженных сил, гравитации или еще чего-нибудь такого поинтересуетесь.
Ладно, мухи, как ни прискорбно, остаются. Но на полчаса в день, не больше. Наука, искусство и спорт? Отстаньте, я уже сказал на счет развлечений. А ну не галдеть! Перемены всегда пугают. Сейчас идите, но чтобы завтра со сковородками и беконом ровно в пять. Ясно? Что?! Кто тут вегетарианец? Ладно, с вами мы это завтра обсудим.
«Где я только не был – весь земной шар облетел, и не один раз. Скажу вам, что если бы где-то в небе на облаке сидел бородатый старик в белых одеждах, я бы его обязательно приметил. Но нет, там нет никаких стариков, там не порхают крылатые златокудрые создания с арфами, там нет ничего похожего на град небесный или на врата пресловутого небесного царства. Я слышал теорию, что старик на облаке – это просто метафора, символ чего-то возвышенного и неземного, чуждого грязи и мирской суеты, а настоящий бог находится внутри. Эта теория показалась мне любопытной, я стал прислушиваться к тому, что происходит у меня внутри. И знаете что? Оказалось, что внутри меня творится настоящее светопреставление: дети орут и бегают между рядами кресел, взрослые люди напиваются до скотского состояния, скандалят, храпят, воняют потными ногами и подмышками, в туалете курят, блюют и там же совокупляются. Пассажиры ненавидят членов экипажа, а те в свою очередь презирают пассажиров. Так, пытаясь найти в себе бога, я обнаружил самый настоящий ад. И вся эта преисподняя бурлит во мне на заоблачной высоте, где положено порхать ангелочкам. Не то чтобы это открытие окончательно превратило меня в атеиста, просто я понял, что люди часто говорят о том, в чем ни капли не разбираются. Бога нет на небе, его нет внутри – это мой личный опыт. Но бог может быть под землей или в водах океана – почему бы и нет? В конце концов, если существует ад (а в этом я сам убедился), то и раю по логике полагается где-то существовать»
Джанк №9: Габби
Меня укокошила Коко Шанель. Она сошла с небес в сияющем кокошнике и обрушила на мою голову щит из переплетенных зеркальных литер Си. Меня немного смутило – когда я умер, мы долго болтали, она попросила называть ее Габби – так вот, меня смутило, что Габби курит. Ты знаешь, дымит, как паровоз. И не эти тоненькие дамские сигаретки. Целовать, что пепельницу облизывать? Остроумно. Слышал, конечно, но не знал, что это она сказала. Или не она? Да и какая разница?
Она божественна. Я (только ты, пожалуйста, не ревнуй) так ей и сказал. Знаешь, как она отреагировала на комплимент? Сказала спасибо. И добавила, что на ее теле одна единственная морщинка – та, на которой она сидит. Нет, не видел. Габби носит брючные костюмы. Поверил на слово. Умоляю, не перебивай меня, у нас теперь целая вечность.
О моде мы не разговаривали. Я в ней не очень-то разбираюсь, а Габби, кажется, уже все надоело. Представляешь, мне показалось, что ей безумно скучно. Она спрашивала меня о вещах совсем простых, будто соскучилась по жизни. Как шли дела, до смерти, разумеется. Что любил, что ненавидел. Каким я себя считал и каким был. Но поверь, ответить на ее вопросы оказалось не так просто. Очень не хотелось разочаровать Габби. Конечно, глупо бояться чего-то после смерти, но оказалось, что мне по-настоящему страшно увидеть в глазах Габби непонимание, заметить, как ее улыбка медленно угасает вместе с интересом.
Жаль, что со мной не было тебя. Ты бы показала мне грань между остроумным и пошлым, серьезным и пафосным, печальным и жалким. Но тогда ты была жива. Поэтому я (в чем ты, уверен, и не сомневалась) нес чушь. Детей вот не успел, да и куда мне, сам ребенок. Хотел собаку, но побоялся ответственности. Так и не научился говорить «нет». Даже незнакомцам. И даже самым близким людям. Хулиганил, но беззлобно. Шутил, но часто на зло. Габби спросила, не обижаюсь ли я на нее. Вообрази! Ах, ангел и кокетство.
По-настоящему обидно было подавиться свежайшим круасаном, легким, как облако дымчато-серых крыльев Габби. Я с надеждой ждал, что крошки растают в трахеях так же, как до того таяли сладчайшими снежинками на языке. Но жизнь оказалась сукой, глупость которой с лихвой компенсируется безжалостностью. Я умер, так и не слизнув начинки с уголков застывающих губ.
Своим ударом Габби отвлекла меня от обид и сожалений. Не укокош она меня, до сих пор скакал бы вокруг своего скелета. Эх, сделал бы Лагерфельд из моей кожи коллекцию брючных подтяжек для Коко. Или ремешок, чтобы им она хлестала всех, кто растащил ее на цитаты и вешалки для платьев.
А тебя кто укокошил? А, Мишель Фуко… Он не ангел, апостол. Значит, ты еще не видела Габби? О, она тебе обязательно понравится. Только умоляю, называй ее Габриель, если она сама не попросит о другом.
«Немного уважения – это все чего я прошу. И любви… Да! Капельку любви и чуточку уважения – вот все, что мне нужно. Можно подумать, что я многого требую. Нет же! Горсточку понимания, крупиночку уважения и вооот столечко любви… А про уважение я уже говорила? Ладно, неважно. Просто у меня уже вот где сидит это неуважение, когда мне заявляют, что я, дескать, не просыхаю. Очень предвзято и грубо, а я, между прочим, женщина, и мне как женщине необходимы любовь, понимание, сочувствие и это… как его? А, да – уважение. И то, что я не просыхаю – это вообще никого не касается. Это мое личное дело. Я вообще могла бы в любой момент просохнуть, только какой в этом толк? Моя родная сестра однажды наслушалась этих советчиков, которые и ее так же осуждали, как меня. Наслушалась, дуреха, и ром на пол вылила – весь, до последней капли. И знаете, что было дальше? От нее тут же избавились! Ее выкинули, как мусор! Никто и никогда больше не видел мою бедную сестренку… Так что, вы, советчики, говорите, что я должна просохнуть? А как на счет моей сестрички, что бы вы сказали ей сейчас, когда она мертва из-за ваших дрянных советов?»
Джанк №10: Хабанера
– Здесь каждый второй – синьор, а третий – Гарсиа. Даже у старух волосы черны, как обсидиан. Бычки шипят в томате корриды.
– Котенок, от твоих текстов мурашки по коже и ком в горле. Прочитаешь, и настроение падает.
– Если на море не смотреть, зажмуриться, подставив лицо солнцу, кажется, что шумит океан. И пахнет океаном.
– Нет, дело не в том, что они плохо написаны. Совсем не плохо. Только…
– Кожа увлажняется кремом, но все равно подгорает, чувствуется пощипывание. Морская соль. Жаркое солнце. Оно просачивается сквозь кроны деревьев и зайчиками пляшет под дудочку ветра.
– …только как-то очень мрачно. Нет легкости, что ли. Мазохистов меньше, чем ты думаешь.
– Не думается ни о чем. Весь обращаешься в слух, зрение, обоняние. С лица не сходит глупая счастливая улыбка. Кажется, что счастье не может быть умным и логичным. Гранит набережной плавится. Я – бурый кусочек тростникового сахара – бесконечно таю в чашечке ароматного кофе. От меня через тонкую майку все вокруг становится сладким и чуть липким.
– Знаешь? Попробуй сделать так, чтобы прочитал, и захотелось танцевать. Или…
– О, как они танцуют. Взявшись за руки и поодиночке. трум-ТУМ. прам-ПАМ. Две четверти, акцент на последнюю долю. Нет, с серьезными лицами только фанданго. А это – импровизация.
– …или подпрыгнуть и полететь.
– А горы? Дороги ползут и шипят в точности как змеи. У них раздвоенные языки и раз в два года они сбрасывают шкуру. Серпантин и апельсиновые рощи. Там, наверху. Сотни метров до земли кажутся километрами. Прожилки рек золотятся на зеленом бархате. Крыши домов краснеют ягодками брусники. Море и небо сливаются в одно полотно, огромный лист бумаги, сложенный вдвое и снова расправленный. Стоит один раз задержать взгляд, и больше уже ничего не видишь. Под ногами воздух. Сладкий страх неслучившегося падения.
– Пойми, просто – не значит плохо, так же как сложно – не всегда хорошо.
– По ночам пальмы светятся. Сами для себя, от корней вверх, к листьям. Глазурь пены хочется слизнуть с сырого серого песка. А потом заблудиться в узких петляющих ходах, нетрезвым мотыльком порхать от фонаря к фонарю, раскинуть руки и дотронуться до стен домов, стоящих на противоположных сторонах улочки.