Глеб Морев – Поэт и Царь. Из истории русской культурной мифологии: Мандельштам, Пастернак, Бродский (страница 8)

Дважды, в декабре 1932-го и весной 1933 года, на приеме в ОГПУ у Агранова был Борис Пастернак, прося за жену арестованного В.Ф. Анастасьева, пианистку А.Р. Грейгер-Анастасьеву. По ее воспоминаниям, «этот Агранов интересовался стихами Бориса Леонидовича, его личностью и не раз намекал, что хотел побывать у него дома. Но Борис Леонидович всячески уклонялся, не желая углублять знакомство» (Пастернак Б. Полное собрание сочинений. Т. XI: Борис Пастернак в воспоминаниях современников / Сост. и коммент. Е.В. Пастернак и Е.Б. Пастернака. М., 2005. С. 244).

В начале 1930-х Агранов воспринимался как один из партийных эмиссаров в литературном поле, способный, наряду с функционерами РАППа, осуществлять арбитраж в конфликтных ситуациях[102]. Он, разумеется, в отличие от Сталина, прекрасно знал, кто такой Мандельштам. Что могло заставить Агранова изменить ход следствия[103] и, несмотря на полное подчинение Мандельштама логике следователя Шиварова (в свою очередь, подчиненной общей чекистской установке на фабрикацию групповых дел), ограничиться приговором, согласующимся с выработанной, очевидно, тем же Аграновым зловещей формулой, самая грамматическая конструкция которой, между прочим, неслучайно имплицирует потенциально существовавший вариант физического уничтожения поэта?[104] Переданная в качестве «распоряжения свыше» Шиваровым Мандельштаму и его жене при тюремном свидании 28 мая, она звучала – «изолировать, но сохранить»[105].

Самый очевидный сегодня довод – сознание значения фигуры Мандельштама для русской литературы – приходится счесть последней из вероятных мотиваций. В восприятии людей из круга ЛЕФа, к которому был близок (фактически принадлежал; см. рис. на с. 51) Агранов, Мандельштам имел известную историко-литературную ценность, никак не соотносившуюся с актуальным литературным процессом. Индикатором здесь служит для нас отношение к Мандельштаму Маяковского. «Как литературные вехи, как последыши рухнувшего строя они найдут свое место на страницах литературной истории, но для нас, для нашей эпохи – это никчемные, жалкие и смешные анахронизмы», – эти слова Маяковского об Ахматовой и Вяч. Иванове (сказанные в 1922 году), несомненно, как справедливо отмечает О.А. Лекманов, могут быть распространены и на автора «Камня» (у нас нет никаких свидетельств о чтении Маяковским более поздних текстов Мандельштама)[106]. При разборе в Федерации объединений советских писателей спора между Мандельштамом и А.Г. Горнфельдом в 1929 году Маяковский, будучи членом конфликтной комиссии, выступил против Мандельштама[107].

Е.В. Семенова. «Про это» (групповой портрет ЛЕФа). Бумага, акварель, 1941. Государственный музей Маяковского. Среди присутствующих: во главе стола – Л.Ю. Брик, второй слева от нее – Я.С. Агранов, за спиной Брик стоят О.М. Брик и В.А. Катанян. В левом нижнем углу – Б.Л. Пастернак (стоит; сидят – В.О. Перцов и С.М. Третьяков).

Получив от Шиварова протоколы допросов Мандельштама, Агранов увидел, что поэт назвал (или подтвердил следователю) имена девяти человек, которые были знакомы с текстом стихотворения «Мы живем, под собою не чуя страны…». Это были А.А. Ахматова, Л.Н. Гумилев, Б.С. Кузин, Э.Г. Герштейн, М.С. Петровых, В.И. Нарбут, а также Н.Я. Мандельштам, А.Э. Мандельштам и Е.Я. Хазин. Согласно принятой с начала 1930-х практике, все они должны были подвергнуться репрессиям за недонесение властям о ставшем им известным антисоветском «документе»[108]. Для Агранова это означало необходимость вывода на судебный процесс не только родственников и молодых друзей Мандельштама, но и Анны Ахматовой и Владимира Нарбута, «старых» литераторов с именем и известностью. В их литературных биографиях (как и в биографии Мандельштама) предсъездовские либеральные 1933–1934 годы были как раз отмечены возвращением на литературную поверхность после перерыва – у Ахматовой длившегося с 1924 года, у Нарбута – с 1928-го[109]. На фоне начавшегося 13 мая 1934 года (за три дня до ареста Мандельштама) приема в новый Союз писателей и заключительной фазы подготовки его первого съезда инициация Аграновым политического «писательского» процесса не могла не быть сочтена руководством партии крайне деструктивной идеей, а возможно, могла быть воспринята и как тот самый «саботаж», о котором ведет речь Л.В. Максименков. Суровый, выходящий за рамки типовой репрессивной практики приговор известному поэту[110] также выглядел бы весьма несвоевременно и шел вразрез с новой линией руководства ОГПУ в лице Ягоды на «проведение более либерального курса в нашей карательной политике»[111]. В ноябре 1933 года Ягода убеждал молодого литератора Григория Гаузнера: «Мы самое мягкосердечное учреждение. Суд связан с параграфами, а мы поступаем в связи с обстановкой, часто просто отпускаем людей, если они сейчас не опасны. Мы не мстим»[112].

За полгода до приговора Мандельштаму Коллегия ОГПУ, в ведении которой (в отличие от Особого совещания, приговорившего Мандельштама) были серьезные преступления, каравшиеся сроком от трех лет, так же спустила на тормозах дело журналиста М.Д. Вольпина, обвинявшегося в «террористических намерениях». «Терроризм» из обвинительного заключения, несмотря на признательные показания и показания свидетелей, был, как и в деле Мандельштама, исключен. Вольпин получил пять лет лагерей[113]. Та же тенденция к смягчению наказания просматривается и в деле Клюева. 5 марта 1934 года его дело слушала Коллегия ОГПУ. Клюева, обвиняемого по двум статьям УК (58–10 и 16–151), приговорили к пяти годам заключения в исправительном лагере. Приговор был сразу же при вынесении заменен на высылку на тот же срок в город Колпашев в Западной Сибири[114]. Осенью и это решение было Ягодой смягчено: 4 ноября распоряжением из Москвы поэт был переведен в Томск[115]. Есть все основания полагать, что это было сделано по указанию Сталина[116].

Агранов, несомненно, был информирован и о мнении писательской среды: среди откликов, приведенных в специально составленной ОГПУ справке о реакции писателей на аресты Эрдмана, Масса и Германа (Кроткого), был, например, такой, вполне приложимый к делу Мандельштама и характерным образом апеллирующий к изменению внешне– и внутриполитической ситуации, приведшей через пару месяцев к решению о реорганизации ОГПУ и общей либерализации: «Я слышал эти басни и каламбуры, и вы их слышали, и ГПУ их хорошо знает, но широкая публика их не слышала и не знает; до нее донесется только одно, что теперь, когда у нас такое блестящее внешнее положение и внутреннее подкрепилось, вдруг стали хватать писателей. Это – компрометация системы»[117].

Не говоря о том, что – если верно наше предположение о сознательном решении Агранова не ставить Сталина в известность об аресте Мандельштама – в се эти действия неизбежно потребовали бы согласования у высшего руководства.

Решение «не поднимать дела» определило окончательный выбор между потенциально доступными ОГПУ сценариями (суд Коллегии ОГПУ – расстрел или лагерь на строительстве канала Москва – Волга[118]/Особое совещание – высылка из Москвы).

Однако при изоляции Мандельштама в максимально мягком варианте его сохранение было возможно лишь при полном затушевывании сути его дела, тщательном нивелировании его «беспрецедентности», так поразившей следователя Шиварова и, судя по доступным нам свидетельствам, поражавшей всех, кто был ознакомлен с текстом стихотворения о Сталине. Именно поэтому Агранов отказывается сообщить Бухарину какие-либо подробности – иначе пришлось бы рассказывать ему о «террористическом» стихотворении[119].

В спецсообщении Сталину Агранов информирует вождя о причинах ареста и высылки поэта, максимально общим образом описывая инкриминируемое обвиняемому преступление.

Спецсообщение представляет собой стандартную информационную справку, составленную на основе показаний Мандельштама на допросах и общего политического позиционирования его творчества с точки зрения ОГПУ. Наиболее любопытным является в нем то, к каким «редакторским» манипуляциям прибегает Агранов, нивелируя личностную адресацию стихотворной инвективы Мандельштама и оправдывая отсутствие приложения (согласно обычной практике) с самим инкриминируемым Мандельштаму материалом.

Как уже было сказано, текст справки выстроен на основе цитат из протоколов допросов Мандельштама. В частности, для центральной характеристики текста о Сталине использована уже приведенная нами цитата из пересказа Мандельштамом отзыва Ахматовой. Однако при цитировании протоколов Агранов прибегает к смысловой редактуре, в корне меняющей представление о характере описываемого произведения. Так, если сам Мандельштам на допросе характеризовал свой текст как направленный «против вождя Коммунистической партии и советской страны»[120], Агранов в справке квалифицирует текст как «ярко контр-революционный пасквиль на вождей революции». Причина этого «размывания» стихотворного адресата ясна – Агранов не хочет повышать политическую значимость и остроту текста Мандельштама упоминанием Сталина[121].

«Совершенно секретно»: Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934): Сб. документов: В 10 т. / Отв. ред. А.Н. Сахаров, В.С. Христофоров. М., 2017. Т. 10. Ч. 1. С. 591.