Глеб Ковзик – Родная партия (страница 5)

Глава 3. Привыкание

– Ты дурачок? – Виктория Револиевна наносила макияж и одновременно смотрела на меня через зеркало. Попытка мягко выяснить, какой есть ресторан «не для всех», провалилась из-за моей собственной глупости. Безопасных источников информации, чтобы не подумали, будто у меня амнезия, очень мало, и эта женщина как раз из них. – Кто из нас по таким местам чаще ходит?

– Ну хорошо, мам, назови тогда самый недоступный. Вдруг есть особенный, по спецприглашению.

– «Интурист»? Сына, ты забываешь, что папа не член Политбюро. Да и зачем тебе показуха? Опять пакостничать собрался? Боже, если тебя привезут на скорой, как в тот раз, я этого просто не вынесу. Или, может быть, всё-таки случилось… – она затихла, перестала причитать, а потом обняла за плечи. – Неужели Лира сумела покорить твоё неприступное сердце? Мне следует закричать от радости?

Ага. Что-то новенькое. Собрался я, значит, проверить возможности блата с Сергеем, а напоролся на какую-то Лиру. Всё время раскрываю «Андрея Ивановича» с новой стороны. Вот почему он не оставил свою память в голове?

Я целый месяц не знал никакой Лиры, и лучше бы не знал: это событие развалило иллюзию долгожданной стабильности, которую бережно выстраивал день за днем. Пустив в ход неопределённое мычание, я сбежал от разговора.

Вечером девятого марта меня, как настоящего начальника, водитель Леонид отвез домой на чёрной «служебке», чуть ли не под руки Виктории Револиевны; женщина нахваливала меня за то, что вернулся чистым и безукоризненно вовремя, не отправившись обтирать брюками ресторан: «Андрюша, а почему пропуск в чемодане? Ты что, не доставал его?». В ответ удалось лишь помычать и угукать – пытался не наговорить лишнего.

Одновременно я вслушивался в каждую деталь. Положение можно спасти, если вжиться в роль и быть предельно пассивным. Буду морозиться до конца.

Той ночью я заплакал. Хотелось провалиться в безвестность, перестать ходить в чужой шкуре. Засыпая, держал за руку надежду, что сейчас всё закончится, но утром оказался в той же комнате, в которой уснул. Снова заплакал. Похоже, меня тогда знатно прорвало. Хватило на сутки хождения с кирпичной рожей. День назад меня испепелила американская ядерная бомба. Моя страна сгорела в ядерной войне, подозреваю, что остальной мир хапнул не одну тысячу атомных братишек, и это осознание наложилось на присутствие в чужом мире, в чужом теле и в чужой семье.

Пытаясь облегчить страдания, я взял карандаш и лист со стола, изображая письмо воображаемому другу. По технике, которой меня научил терапевт, должен был выговориться, а получилось только одно и то же повторяющееся: «Я шиз, я шиз, я шиз, я шиз».

Виктория Револиевна, увидев меня тогда в слезах, включила суперматеринские чувства: опоила чаем, дала валерьянку, из-за чего я стал траводышащим драконом, наконец, приказала домохозяйке приготовить мой любимый завтрак. Заприметил, что она прямо-таки комфортик, в отличие от «таскателя гантелей», директора автозавода Григория Озёрова.

– Но, сын, ты же с детского сада не плакал, – подперев голову кулачком, она озабоченно рассматривала меня. – Ты сам не свой!

– Свой, – кратко ответил я. Дал себе обещание не быть криповым, а пока всё равно такой для них чужак.

Женщина сильно занервничала от моего ответа, настолько встрепенулась, что прикрыла рукой рот, как будто спросила бесстыдное:

– И для папы свой?

– И для него, – ответил я удивленно.

– С Григорием Максимовичем хочу отправиться на дачу в эти выходные. У тебя ёж в голове чихает, стоит только упомянуть семейное времяпровождение, поэтому даже не пытаюсь пригласить. Конечно, настаивать не мой конёк… но Григорию Максимовичу будет приятно, если сделаешь бюрократический шаг навстречу ему. Если он для тебя тоже свой. Ведь столько всего тебе простил! Андрюша, нужно быть благодарным, у тебя завидная судьба.

С этими словами растроганная Виктория Револиевна ушла в гостиную, что-то приговаривая. Внутри свербило от непонимания. Какой ещё бюрократический шаг? И только потом, когда прилег в комнате с книгой, меня осенило. В ЦК все звали меня Андреем Ивановичем. Не Григорьевичем.

«You’re adopted», – образ мемного рыжего кота недовольно вякнул в моем сознании.

Согласно историческому расписанию, в этот же день должен умереть Черненко. И умер, только ночью. В квартире пошло шушуканье. Рядом со мной прекращали говорить, умолкали в секунду. Я почувствовал себя ребёнком, от которого утаивают нечто взрослое. «Отцу» позвонили ночью, и с той минуты он не выходил из кабинета, всё ждал звонка. Никто к нему не заходил, кроме Виктории Револиевны; наконец, он вышел сам и многозначительно произнёс:

– Всё.

– Ты поедешь в дирекцию? – Виктория Револиевна встала с кушетки. – Приготовить костюм?

– Нет, не стоит. К утру решится, думаю.

– Что ж, остается ждать.

Домохозяйка Римма, почти незаметно перекрестившись, сказала: «Господи, что же дальше?» Я не до конца понял, то ли она и правда ужаснулась трагедии, то ли восприняла смерть генсека как надоевший повтор. Мне и так был известен финал текущей трагедии. Пятилетке пышных похорон пришёл конец. Мои «родители» не плакали и не вздыхали. Только тихо бросали реплики, настолько тихо, что не разобрать услышанное.

Пришли какие-то знакомые Григория Озёрова, с которыми я предпочёл не пересекаться, спрятавшись в туалете. Они закрылись в кабинете, громко включили музыку; полагаю, что разговор затрагивал темы, неприятные для чужих подслушивающих ушей.

Что до меня, смерть Черненко не вызвала во мне ничего. Просто чёрная дыра, полная антипатия. Историк, оказавшийся буквально на месте чрезвычайного события, когда СССР крепко встал на последнюю ступеньку своего существования, не испытал никакого воодушевления. Ну, умер и умер. Признаться, я холоден к правителям из эпохи коммунизма, так как они все казались черствыми дедами-инсайдами, чьи позитивные эмоции располагались в пределах одной спички. Да, Горбачёв на памяти был такой живенький, активненький, ещё Хрущев летал где-то в коммунистических мечтах. Брежнев был весёленьким, но чем кончил? Известный факт. Покопавшись в воспоминаниях, я не нашёл ничего сверхъестественного в решениях престарелого. Ну не хлопать же в ладошки за возвращенный партбилет Молотову? Press F, но без лишнего сантимента.

К полуночи родилось новое опасение. Сидя у окна и рассматривая затихший проспект, мне представлялось, что вторжение чужого в прошлое обязательно приведёт к временному коллапсу. Ведь я оказался чужеродным организмом – совершенным, замечу. Ибо многолетняя подготовка к ЕГЭ с ботанием науки на кафедре отечественной истории есть большая сила. Все вокруг слепые котята, некоторые только прозреют на пару лет вперёд. Мне же известно всё.

Не знаю, какой бы термин подобрать – по факту моё существование противоречит законам физики, легко скатиться в эзотерическую пургу. Пусть будет временной коллапс.

А что, если Горбачёва не изберут? Например, произойдет нарушение последовательности событий. Выберут ленинградского Романова. Так и представляю себе ехидную ухмылку Сергея: «Вот и вернулась династия в Россию». Или поставят Громыко управлять страной. Кто там ещё был. Маршал Устинов? Не, помер уже, к тому же чисто военный промышленник. О, есть Щербицкий – ещё молодой и крупный партийный босс. Но его нет в Москве, пока он приедет, уже сто раз в генсеки посадят кого-нибудь.

Наверное, я слишком циничен и не эмпатичен. На этом прекратил размышления, чтобы снова поплакать в подушку, надеясь всё-таки проснуться в своем мире.

Когда за утренним завтраком произнесли фамилию Горбачёва, усмешку на моём лице едва ли можно было подавить. Но для себя решил, что нужно делать какой-то движ – чтобы избежать уныние и тягостные размышления. Жить-то всё равно придётся. Но для чего, я пока не понял.

Март прошёл примерно по одному и тому же расписанию. Я – номенклатурный повеса, сидящий в ЦК Комсомола и изображающий активную деятельность. Всем на работе занимались мои замы. Наверно, настоящий Андрей Озёров отлично справлялся с перекладыванием ответственности на других. У меня тоже был опыт: несчастную Нику запрягал по любому поводу. Она в общем-то не сопротивлялась; мои подчинённые из отдела не особенно проявляли ропот. Лучше всех была Татьяна, да хранят её старые и новые боги: вместе с Сергеем они подрабатывают на полторы ставки моими ангелами-хранителями.

Входить в роль номенклатурщика приятно и полезно, но скучно – вся моя власть имела строго бюрократически-болтливый характер. Я не верил, что комсомольским агитпропом можно кого-то переубедить стать лучше, так как к 1985 году убежденных советских коммунистов оставалось в обществе совсем мизер.

В личностном плане, если исходить из взглядов, советский коммунизм мне к черту не сдался. Будь эта идея рабочей, после 1991 года Советский Союз и дальше существовал, а я бы имел соответствующее гражданство. Мне хватило месячной прогулки по Москве, чтобы невооружённым взглядом увидеть разницу между народом и номенклатурой. Ну, народ не бедствует, особенно московский, однако не шикует. И всюду трешовое слово спец. Спецмашина. Спецполиклиника. Спецмагазин! Спецобслуживание.

Спец! Спец! Спец! Вот оно как бывает. Стоило столкнуться с неравенством, а мне удалось пожить и обычным москвичом, и сейчас элитарием, как политически левеешь на глазах! Не сказать, что я был равнодушен к левизне, но в стране, где можно совершить внутреннюю эмиграцию в себя, вполне допустимо быть попсовым околополитом. Зато в СССР…