Глеб Ковзик – Институт Подмайне (страница 11)

– Да я… шел по делам, вдруг слышу – шум наверху. Вот и остановился, прислушивался.

– Ладно-ладно. Скажите, у вас есть собака?

– Где? В монастыре? Нет конечно.

– Я совершенно отчетливо слышал собачий рык. Прямо над ухом!

– Чего, простите?

Священник вцепился за мою руку и буквально потащил на воздух, на закатный уличный свет.

– Теперь всё заново, юноша. Где вы слышали собаку? – Пимен вытащил из кармана футляр с очками. Тревожными глазами он разглядывал меня и почему-то трогал открытые участки кожи.

– Хватит меня трогать, пожалуйста. Всё, я в порядке. В кабинете хлопнула дверь. Я подумал: «Вернулся Кирило, забыл что-то». Спрашиваю, а никого нет. Оборачиваюсь – никого. Проходит время, я работаю дальше, и тут мне рычат почти что в лицо.

Пимен сильно поморщился. Он перестал меня дотошно изучать, отошел в сторону, покачался на каблучках. Выглядело это ужасно – в голову так и лезла мысль, как он раскачивает табурет под ногами.

– Вы устали, Вячеслав. Тяжелая усталость и переживания вместо отдыха на море, – похлопал он меня по плечу. – Взбодритесь. Отдохните. Погуляйте наконец по ривьере. Вам нужен отдых. Поймите, никаких собак в монастыре не было и нет. Вкусно поешьте в ресторане, возьмите чевапи. Полако. Вы заслужили отдых, нужно расслабиться.

– Но это не объясняет то, с чем я столкнулся.

– Вам нужно быть крепким, – заговаривал меня священник. – Идите отдыхать, а я помолюсь за вас. Мы сами разберёмся. Хорошего вам вечера.

С поникшим взглядом мне пришлось уйти из монастыря.

После двадцать четвертого звонка медведица наконец-то взяла трубку. В Москве сейчас девять вечера, но Лена почему-то зевала, была растерянной и путалась в деталях, когда слушала мой рассказ.

– Можно без эмоций? – она успокаивала меня, как могла. – Ты сейчас звучишь как параноик. Что-то пил?

– Нет, никакого алкоголя, ни вчера, ни сегодня.

– Курил? Травку? Может, потреблял вещества?

– Ничего. Я чист.

Вздох на той стороне провода.

– Тогда ещё раз: что за пёс и что за тень?

– Послушай, у меня есть мысли насчет того, что происходит со мной в последние дни. Кажется, меня травят каким-то веществом. Скорее всего, это Гришин. После ужина с ним мне померещилась фигура в номере.

– А сегодня?

– Хм. Ну вот сегодня только пожали друг другу руку.

– Хотя он может принимать участие в самых разных деликатных операциях, поверь мне – тебя он травить не будет, – заверила Лена. – У него другие подходы касательно таких, как ты.

Ага, доверься на слово – после всего увиденного. От напряжения рука сама тянулась гладить волосы: от пота, волнения и жары они стали слипаться, превратились в грязь.

– Допустим, ты права, – я решил прислушаться . – Гришин не имеет таких возможностей или намерения. Что делать?

– Как что? Выполнять миссию! Милый, ты что-то раскис. Я понимаю, очень сложно вжиться в роль, терпеть монахов и моих тупых сотрудников, но всё делается во имя нас. Нас! Ты понимаешь? И эти галлюцинации, или что у тебя там, лишь продукт стресса. Всё бы отдала, чтобы быть рядом с тобой и поддержать, но не могу.

Я молчал в трубку.

– Ты дал мне клятву! Ты же помнишь? – её голос дрогнул.

– Конечно. Ради тебя я исполню всё, что только пожелаешь.

– Господи, как же люблю тебя, мой милый медвежонок, – после недолгой паузы она спросила: – Ты разузнал что-то новое?

Пришлось рассказать ей про связь с журналистом Фарбером, который накопал на неё некий компромат.

– Знаешь его, медведица?

– Нет. Или знаю, но забыла. Обычно Гришин присылает квартальный отчет о безопасности, примерно одинаковый по содержанию. Медвежонок, это же Черногория, в ней потому и спокойно. Я специально выбрала эту страну, чтобы уберечь семью от нашей никчемной родственницы, пропади она пропадом… Ну, пару раз приходили пьяные местные – их просто выгоняли; были случаи, когда местные журналюги поднимали шум из-за закрытия монастыря, православные устраивали пикеты. Тогда обходились подарками, дарили иконы, их называли отреставрированными; люди успокаивались, так как считали, что монастырь и дальше служит ради веры. А с паломниками работали проще – дарили тур в более престижные места. Кто ж проверит?

– Понятно. В общем, я в тупике. Страшно и непонятно. Я реально не знаю, что делать дальше.

– Давай с простого. Что удалось выяснить про фонд? Они что-то скрывают от меня?

– Этот фонд – просто муть, – признался я. – Лена, даже простой сверки хватит, чтобы влупить мошенничество и посадить кучу людей. К тому же есть странности, вроде усиленной охраны и, кажется, среди закупок имеется, наверное, противодронное ружье… Ну согласись, что ещё за птицепугалка с радиусом поражения в два километра? Вот зачем всё это какому-то монастырю? К тому же внутри слишком много людей, по штату же утверждается, что должно быть три непонятных калеки.

– А что с Симеоном?

– Запретил посетить пациентку.

– Подонок!

– И он утверждает, что жалобы не помогут, у вас с ним какое-то негласное соглашение.

– Это правда, – вздохнула медведица. – Сербская церковь никогда и ни за что бы не отдала вот просто так целый монастырь под одну-единственную затворницу. Да и черногорцы вполне могли запротестовать. Поэтому Симеон – это гарантия иллюзорной независимости.

Что ж, раз так, то жаловаться действительно смысла никакого нет, раз у настоятеля монастыря такой политический иммунитет.

В трубке послышался посторонний шум и чужие голоса.

– Да, Павел Сергеевич, мы это уже обсуждали, – кодовая фраза Лены означала, что разговор пора завершать, так как анонимность больше не гарантирована: – Вернемся к этой теме ещё. Да, я вам вот что скажу напоследок. Нужно быть жестче. Это бизнес, понимаете?

– Насколько жестче? – уточнил я.

– Максимально. Чтобы прям акулой. Кусайте мясо и отхватывайте куски. Шантажируйте упрямого старика, если необходимо, но сделайте обещанное. Но постарайтесь играть по их правилам: раз попросили отдохнуть – отдохните и не спорьте с ними. Всего доброго.

– И я тебя люблю.

Постучал себе телефоном по голове. Мда. Получается, любовь дороже всех моральных принципов. Или всё же нет?

Приняв душ, я переоделся в туристическую одежду, – незачем выделяться на фоне остальных, и у Гришина будет меньше возможностей за мной наблюдать – и отправился в старый град. Заглядывая в разные бары, ужасаясь от ценников, которые выше, чем в Италии, в одном из них мне послышался знакомый чудаковатый голос.

Это был Виктор.

«Единственный способ шантажировать Симеона – это раздобыть компромат журналиста Фарбера», сблизился я со столиком, где сидела маленькая компания из трех человек.

Помимо моего знакомца была одна молоденькая девушка с подчеркнутым бюстом и пухлый, неряшливо одетый мужчина с рассыпающимися волосами. Он курил вейп и пускал белые клубы, пахнущие то ли ванилью, то ли персиком на всё заведение. Диджей с длинными кудрями дилетантствовал и больше кривлялся, чем микшировал. Пожилая женщина с короткими волосами снимала его на свой айфон с близкого расстояния и пыталась дрыгаться в такт.

– Привет, Виктор!

– А? Ой, привет-привет, дорогой, – лицо Фарбера выразило удивление и смущение одновременно. Глаза его запрыгали из стороны в сторону. – Ты ещё в Будве.

– Кажется, я тут надолго. Можно к вам? Познакомишь со своими друзьями?

Нужно напирать, действовать, наглеть. Хочет он того или нет, но вступить в сотрудничество со мной ему придется.

– Ой… Ну…

– Да ладно, пусть садится, – девушка убрала сумку с четвертого стула. – Меня зовут Юля.

– Вадим, – пухлый подавился дымом, когда произнес свое имя.

– Вячеслав. Можно просто Слава.

Заказал себе негрони. В граненный бокал бросили круглый лёд и пожухлую дольку апельсина; цвет у напитка был такой, словно биттер накапали пипеткой.

– Как тебе Будва? – вопрос Юля задала, убирая черный локон за ухо. Девушка была прекрасна своей вызывающей красотой. В её глазах просматривалось чистое чувство принятия собой и своего эстетического превосходства: – Ты тут новенький?

– Да. Дела в принципе идут нормально.

– Откуда ты?