Глеб Корин – Княжич, князь (страница 60)
– И не только в том затык, что его не помню. Не глянулся он мне, сразу не глянулся – и всё тут. Даже до того еще, как штуки эти свои стал со мною проделывать – ну да я об этом говорил уже.
Отец Власий постучал посохом, приподнял его и принялся внимательно разглядывать отметину на полу. Не поднимая головы, произнес:
– Если еще раз попрошу повторить, только теперь неспешно и не столь путано – не обидишься ли?
– Чего ради? Ну подсел он ко мне, зазнакомились, разговорились, то да сё… Стал рассказывать, что было ему некогда откровение перед битвою: дескать, останется в живых да еще и не пораненным вовсе, ежели даст обет до конца дней своих навещать ежегодно любую обитель и целую седмицу трудиться там во славу Божию. Ну он и дал, вестимо дело, – как же тут не дать-то, так ведь? Я тогда спрашиваю его: а что, брат, за битва была такая? А он и говорит: да та, что о двунадесятом лете случилась при городишке Уэкскюль. Ну, это когда кюстенландцы у Великого Князя Дороградского помощи запросили супротив Ордена Седьмой Печати…
Он поискал взглядом какой-то поддержки на лице отца Варнавы.
– Ведаем, – коротко ответил настоятель, кивнув.
– Ага… А я удивился и говорю ему: вот те на! Так я тоже в сече той был. Дружина князя Вука, Деянова сотня, коль слыхал. О той поре меня во десятники и поставили. Оно ведь там как вышло-то: тяжелая конница герцога поначалу наших копейщиков…
– Ты что-то начинал о взгляде этого Стефана, – напомнил отец Власий, не позволяя потоку десятниковых воспоминаний раскидываться вширь. Окованный конец посоха опять ткнулся в пол и начал посверливать его.
– Ну да… Это когда он стал расспрашивать, мол, не тяжко ли трудничаю для обители за кров да харчи, не ночами ли... Ты, говорит, и сейчас, как сонный – спать хочешь? И давай глядеть на меня. Голос участливый, мягкий, а у самогó глаза такие, что… Я Белого Ворона отчего-то сразу вспомнил.
– В сон клонить стало?
– Малость. Я, правда, голову опустил, но больше от того, что не по душе мне, когда…
– Слов каких-либо диковинных, просьб необычных не припомнишь ли?
– Не было таковых – он потом разговор сразу же перевел на поминание соратников павших, Шульгу да его зелено вино. Чистую правду говорю, не было! Вот пусть от меня Воители-Хранители отступятся навсегда, ежели…
– Зачем же такое себе самому желать-то? – перебил его отец Варнава. – Напротив: да пребудут до конца дней твоих и ошуюю, и одесную. Оставь-ка нас, десятник, на время краткое. Рядом побудь, не отходи далеко. И дверь притвори за собою, яви милость… Отец Власий, ты мне скоро язвину в полу проделаешь. Слушаю тебя.
Маленький архимандрит поднял голову:
– Надзирающие братия доложили мне об этом Стефане вчера, когда увидели его возле десятника второй раз. Успел я украдкою хорошенько присмотреться к нему.
– Он в нашем приюте остановился?
– Нет. На хуторе, что по дороге к Сошкам. Это стрелах в двадцати от обители. Каждое утро приезжает верхом, несет послушание при конюшнях, а вечером возвращается назад.
– Странно, что не у нас. Всякий раз такой путь проделывать в обитель да обратно – зачем?
– И это малость странно, и то, что десятник рассказал о нем только сегодня. За то время, что я наблюдал за ним вне обители, – за Стефаном, понятно, а не за десятником – ничего любопытного для нас не приметил. Но непрестанного надзора я ж вести не могу, сам знаешь. Даже дня полного не продержусь, а потом в расплату еще и не одни сутки пластом лежать буду. Стало быть, что он делает все то время, когда я не вижу его – тоже вопрос. Тебе-то братия что докладывают?
– Пока разговоров подозрительных ни с кем из насельников не заводил, со сторонними в обители не встречался. Что будет дальше – давай подождем до конца той самой седмицы, каковую этот Стефан собрался провести здесь по своему обету. А о княжиче Держане что нового сообщишь, отец архимандрит?
– Третий раз уж одного и того же человека около него примечаю. Хоть единожды в день, да окажется поблизости. Ничего больше пока не предпринимает.
– Что мыслишь – это из того же гнезда, что и Стефан?
– А пёс их… Господи, помилуй… Помнишь, сетовал ты, батюшка игумен, что князь Стерх странной мышиной возни каких-то человечков вокруг младшего сына убоялся, да прежде срока оговоренного к нам его спровадил.
– Я не так говорил.
– Не так, да похоже. А та странная мышиная возня была вызвана не иначе как твоими гостинами со князем Кириллом да братиями. Так мне думается.
– А мне думается, могла быть вызвана и твоими с мастером Георгием смотринами годом раньше. Так это или нет, да только она теперь, видимо, из Белой Криницы к нам перебралась.
Отец Власий озабоченно заерзал в своем кресле:
– На чем таком сижу – в толк никак не возьму… – он скособочился и стал тщательно ощупывать сиденье под собою. – Вроде, ни гвоздя, ни сучка, ни занозы… Да ведь не обнаружил я у княжича никаких особых даров!
– И кто об этом знает кроме нас с тобою? Довольно возиться, отец архимандрит, – не собираюсь я виновных ни выискивать, ни назначать. Дальше-то что делаем?
– А что можем? Пока наблюдаем, а там видно будет. Десятника-то обратно зови.
Новый настил подбирался уже к последней четверти моста. В просвете между желтой и серой полосами проглядывали темные балки остова. Плотники сидели на них верхом, суетились по обе стороны. Стук топоров перекликался со ржавым визгом гвоздей, под крики «поберегись!» падали вниз старые доски.
– Наконец-то надумали мост поновить. Давно пора, – заметил брат Иов, направляя коня к ныряющей в глубокий узкий каньон змеистой дороге. Справа, чуть в стороне, внизу виднелась паромная переправа.
Кирилл протер глаза от летевшего по ветру мелкого сора:
– Его не поновлять надобно, а новый строить. Опоры с балками в уголь черны, сгнили давным-давно. Скуповат князь здешний.
– Князь Кручина. Сам-то он полагает, что просто бережлив. А опоры с балками, княже, и праправнуков твоих переживут – это мореный дуб.
Каменистый мысок на другом берегу до самого уреза воды был уставлен повозками. Утлый паром заскребся о дно, задергался и устало заскрипел, останавливаясь.
– Ну-ну! Чего вдруг обеспокоился? – Кирилл потрепал коня по холке и, шурша прибрежной галькой, повел его в поводу.
Через перегиб дороги перевалил черный лаковый возок в алых и золотых цветах, запряженный парою вороных. Из памяти тут же выплыли пряничный терем и рыхлое бабье лицо отца Алексия. Кирилл хмыкнул.
– Ну вот! Ты погляди, сколько народу скопилось у переправы-то! Теперь лишь к вечеру доберемся, никак не ранее, – произнес изнутри возка недовольный женский голос. В ответ примирительно-неразборчиво прожужжал голос мужской. Дверца распахнулась, на дорогу выпрыгнул мальчишка-трехлетка в мягком аксамитовом кафтанчике. Со смачным причмокиванием дожевывая что-то, он бесцеремонно оглядел Кирилла, опасливо покосился на глубокий шрам брата Иова. Тут же потерял к рассмотренному интерес и задрал голову к шумной суете на мосту. С высоты пятнадцати саженей то вертясь, как кленовые крылатки, то порхая по-птичьи, слетали в реку деревянные обломки.
Женский голос умильно попытался приманить его назад:
– Что ж ты не докушал-то, Ванятка? А вот же еще курочки кусочек остался – смотри, какой хороший! Или яичко с огурчиком малосольным пожелаешь? А на сладкое тут у нас и ватрушечка припасена, и пирожочек с яблочками…
Мальчишка строптиво взбрыкнул и помчался вдоль по склону в направлении моста.
– Сыноче-е-ек, только далеко не убега-а-ай! – запоздало понеслось ему вслед. Мужской голос что-то добавил и от себя.
Небо в одночасье переменилось, на узкий речной каньон пролился лиловый свет. Висевшее над мостом облако дернулось вперед.
Мальчишка остановился в отдалении, восторженно и неразборчиво заголосил наверх, подпрыгивая да размахивая руками. Со старой части настила упала вниз очередная доска. Она ударилась торцом о выступ опоры, отскочила, вихляя, и под острым углом понеслась ему навстречу.
Глаза Кирилла расширились.
Косой серый росчерк с хлюпающим хряском опрокинул, вбил в землю маленькое тельце, почти отделив верхнюю часть его вместе с аксамитовым кафтанчиком. Мертвенный лиловый свет сделал алые брызги черными. Нечеловеческий вой в два голоса раздался из лакового возка с золотыми цветами на крутых боках.
– Не-е-е-т!
Мальчишка удивленно обернулся на отчаянный крик Кирилла.
Небо опять стало голубым, а облако над мостом скачком вернулось назад, к прежнему месту.
Он оттолкнул Иова, который вовсе не стоял у него на пути, и с рычанием рванулся к маленькой фигурке при каменистом склоне. Удивление в распахнутых детских глазах сменилось перепугом, лицо спряталось за ладошками. Кирилл схватил мальчишку в охапку, – тот при этом закричал, как зайчонок – отпрыгнул в сторону и помчался обратно. Далеко за спиною мелькнуло, по земле с грохотом прошла широкая саженная доска. Вдогонку запоздало выплеснуло глиняной пылью и гравием вперемешку с ошметками полынных стеблей.
– Ванятка!
– Мамушка! Меня злой бабай схватил! Пусти, бабай, пусти!
Кирилл перевел дух и осторожно поставил дрыгающие ножки на землю. Брат Иов медленно склонил голову. Женщина у возка упала на колени, протянула вперед трясущиеся руки. Ванятка добежал, зарылся лицом в кунью душегрейку, продолжая оттуда невнятно жаловаться на вот этого нехорошего, этого злого-презлого бабая... Мужчина рухнул у ног Кирилла, пачкая в пыли дорогой шелковый опашень, с прерывистым мычанием стиснул пальцами голенища его сапожков: