Глеб Корин – Княжич, князь (страница 22)

– Да, брат Илия, очень далеко. К делу вернемся. В Сурожске кто у нас есть? – отец Варнава вскинул голову, припоминая. – Так… Подворье Сретенской обители, настоятель… запамятовал имя его, из новых он.

– Игумен Вассиан.

– Вспомнил, верно. Достань-ка, брате, мой дорожный ларчик. Сейчас отпишу ему – пусть братия надзор непрестанный учинят за этим герром Корнелиусом. Заутра же князя Стерха попрошу, дабы гонца отрядил.

– Подворье невелико – может статься, помощники им надобны будут, отче.

– Пока своими людьми обойдутся, а там поглядим.

Он задумался и тихонько побарабанил пальцами по краешку стола:

– Кто же ты такой, герр Корнелиус-Лязгающие Сапоги? Кто ты?

– Может, пойдем уже? – спросил Кирилл со слабой надеждой. – Насмотрелся я, спасибо. Да и пить мне что-то захотелось.

– Как это – пойдем? – удивился Держан. – Ты что? Сейчас как раз самое интересное начнется! А попить вон там можешь…

Не отрывая жадных глаз от огненного зева кузнечного горна, он ткнул большим пальцем за спину, где у двери на низком толстоногом стольце располагался двухведерный бочонок, увенчанный перевернутым ковшиком.

По знаку мастера один из подмастерьев перестал работать мехами. Гул в вытяжной трубе утих, а ослепительное сияние углей померкло. Его напарник пошуровал кочергой в их глубине, выковырнув оттуда раскаленную почти до подсолнухового цвета железную чушку. Сам же мастер Веденя, ранее представленный Держаном с большим восторгом и пиететом, ловко ухватил ее клещами и потащил на наковальню.

Кирилл честно попытался углядеть «самое интересное» в том, что подмастерья принялись поочередно бить по ней молотами, а мастер, поворачивая заготовку из стороны в сторону, пристукивал то там, то тут маленьким молоточком.

– Тебе же пить хотелось, – напомнил Держан.

– Уже расхотелось, – буркнул Кирилл. – Послушай, мне вот что непонятно: ребята лупят от души – толк есть, плющат железяку основательно. А мастер Веденя твой только молоточком для виду пристукивает – а тут толку никакого, я же вижу. Это оттого, что ему, как мастеру, теперь зазорно наравне с ними молотом махать? Дескать, и так сойдет?

Держан гыгыкнул:

– Да это он просто указывает, в какое именно место подмастерьям следует удары наносить! Ну ты князь Тьма Египетская!

– Слава Богу, ты у нас есть – просвещающий тьму нашу Гефест Сварожич, княжич Наковаленский. Знаешь, пойду-ка я, пожалуй. А ты оставайся да гляди во все глаза. Не то пропустишь ненароком это свое самое интересное.

– Ты что – обиделся? – спросил Держан, поспешно притворяя за собой дверь кузницы и догоняя Кирилла.

– Нет.

– Правду говоришь?

– Ага. Ее, голубушку, ее самую. А в подтверждение давай-ка, княжиче, я исполню в твою честь замечательную германскую балладу о достославном и благородном Дитрихе Бернском.

– Э… Так ведь ты уже принимался давеча – забыл, что ли? И германский я через пень-колоду разумею, и не понравилось мне, если честно. Уж не обессудь, княже.

– Да какая разница, что тебе не понравилось, княжиче? – как-то слишком простодушно удивился Кирилл. – Зато мне она ну до чего ж по душе! По-моему, этого вполне довольно.

И безо всякого перехода затянул нараспев, как истый миннезингер, аккомпанируя себе на чем-то невидимом, но явно струнном:

– Zwei Leute von gleichem Blut, Vater und Sohn, rückten da ihre Rüstung zurecht…

– Будь добр, остановись, – вскинул руки Держан. – Я, кажись, начинаю понимать.

– Кажись? – переспросил Кирилл, прервав пение. – И только начинаешь? Тогда мне придется продолжить.

И немедленно продолжил с еще бóльшим вдохновением:

– Sie strafften ihre Panzerhemden und gürteten ihre Schwerter über die Eisenringe…

– Эй-эй-эй! Да понял я, понял! – завопил княжич, безжалостно чествуемый замечательною германскою балладою. – Никаких «кажись» и «начинаю», в самом деле уже всё понял, только прекрати ради Бога!

Кирилл не утерпел и захохотал, тут же поддержанный дружественным смехом.

– Ну и язва же ты, княже, – сказал Держан, успокоившись наконец.

– А сам-то?

– Да и я тоже, пожалуй.

– Хм… Но тогда, уж прости, получается некоторая неувязочка, – отметил Кирилл рассудительно. – Давай-ка, друже-княжиче, попробуем поразмышлять в духе великих мыслителей и любомудров древности, как-то: Гелиодора, Мирмидона, Никострата, а то и – почему бы и нет? – даже самого отца логики Актеона, понимаешь. Хотя бы слыхал о таковых? Вижу: даже слыхал. Ну что тут говорить – ты у нас, оказывается, просто кладезь познаний! Хвалю, хвалю. Итак…

Он свел брови, задумчиво огладил воображаемую бороду. Продолжил еще более рассудительно и отчасти гнусаво, явно копируя кого-то:

– Поскольку укор твой, что язвою являюсь я, прозвучал прежде добровольного – добровольного же, ведь так? – признания язвою себя самого, то его, твой укор, надлежит толковать не как качественное, а всего лишь как сугубо количественное отличие. Сиречь я, как язва, вызываю твою зависть, а следовательно, признаюсь тобою язвою более крупною, язвою более весомою и – чего уж тут стесняться? – язвою просто победительною! Что скажешь, княжиче: правильно ли изложено? Доступно ли, э?

Едва успев в полном восторге хлопнуть по плечу своего победительного друга, Держан сложился пополам от смеха вперемешку с повизгиванием и похрюкиванием. А Кирилл, разом лишившись степенной риторской личины, в свою очередь немедленно ответил ему и добрым хлопком, и молодецким гыгыканьем.

Проходивший поблизости страж из надворного дозора шикнул на них от души и неодобрительно забубнил что-то о позднем времени и чести, которую следовало бы знать некоторым юным княжичам, а тем паче некоторым юным князьям.

Кирилл спохватился, обнаружив, что они уже давно покинули хозяйственный двор и незаметно успели дотопать почти до красного крыльца. Заметил, понизив голос:

– И то верно, княжиче, – прощаться пора.

– И то верно, княже, – ты давай входи, а уж там помаленьку и прощаться начнем.

Утреннее солнце пряталось за сторожевой башней дружины. Длинная тень от нее лежала наискосок через весь просторный двор, который бормотал, перешептывался и вздыхал многими сотнями голосов. Неровное полукружье свободного пространства оставалось только возле входа в палаты.

На верхней площадке красного крыльца стояли три резных кресла мореного дуба. Княжий писарь ссыпал на стоящий подле них высокий поставец шуршащий ворох грамот и грамоток, расправил их торопливо, прижал краешком шкатулки с письменными принадлежностями. Подал знак в сторону распахнутых дверей. Оттуда с большим достоинством выступил сотник в легком доспехе поверх алой праздничной рубахи; прищурясь, окинул взором из-под руки враз притихший люд, неспешно осмотрелся вокруг.

В крыльях крытой галерейки по обе стороны от входа чинно томились княжичи вместе со старшими дворовыми и домашними. С ее внешней стороны внизу покачивались, поблескивая на солнце, две цепочки шеломов. Сотник удовлетворенно кивнул и, приосанившись, занял свое место за спинкой одного из кресел. Рядом с ним быстро и тихо появились Илия с Иовом. За третьим креслом, сложив руки на груди, встал русый средовек в двойной долгополой рубахе.

– А мне где быть? – шепотом спросил Кирилл в спину келейника.

– Воля твоя, только держись поближе, – ответил он, не оборачиваясь. – Там у стены столец для тебя приготовлен – после и присесть сможешь.

Князь Стерх, отец Варнава и представитель белокриницких Старейшин вышли вместе, вместе же поклонились поясно и опустились в кресла. Толпа всколыхнулась, отреагировала почтительным гудением.

Сотник вскинул руку – кольчужные кольца на рукаве отозвались звенящим шелестом – и прокричал:

– Княжий суд!

– Княжий суд! – подхватил зычно и протяжно писарь. – А коли в оном правды кто не сыщет, тот волен искать ее в суде Великого Князя Дороградского! Выше которого есть лишь Суд Божий!

Он вытащил из-под ларца верхнюю грамотку и повернулся в сторону кресел. Князь Стерх коротко кивнул.

– Жалоба от крестьян деревень Каменка и Медоборы на воеводу Великокняжеского Креслава! – громко и распевно возгласил писарь, косясь в свиток. – А в вину ему вменяется, что означенный воевода, посланный Государем для надзора за устроением Его, Государевой дороги, урон немалый землям общинным наносит, хлебопашцев же и княжьих, и вольных вводит в разорение беззаконное…

Князь Стерх протянул ладонь, в которую писарь тут же вложил грамотку.

– Выборные челобитчики и ответчик здесь ли? – спросил князь, щурясь на кривые строки.

Из ближнего ряда шагнул вперед рыжеволосый бородач в наброшенной на плечи негнущейся ферязи из темно-вишневой тафты с шитыми золотом дивными птицами. Писарь уронил перо и распахнул на них глаза в немом восхищении.

– Великого Князя Дороградского воевода Креслав! – прижав руку к груди, ответчик поклонился степенно; длинные праздные рукава мотнулись, обмахнули куньей опушкой обшлагов каменные плиты двора.

Чуть поодаль протиснулись сквозь толпу двое крестьян в выходных беленых рубахах и портах. Скованно, не в лад согнувшись в поясе, переглянулись:

– Выборные мы от схода. Я, стало быть, староста медоборский Твердин.

– Своята-бортник имя мое.

– И слушаем вас, добрые люди, – подбодрил князь Стерх, видя их робость.

Челобитчики опять переглянулись:

– Так это… князюшко… В грамотке-то все как есть доподлинно прописано да сходом одобрено. Нам нипочем и не повторить-то столь же складно.