Глеб Дибернин – После секса жизни нет (страница 2)

– Я как-то спросила одного: «Что ты чувствуешь, когда я молчу?», – вспоминала Юля. – Он сказал: «Что ты задумала». Всё. Я вышла в халате. И пошла в магазин. Без денег. Просто подышать.

– Юль, ты звучишь как диагноз «шепчущий невроз», – съязвила Ольга.

– Я просто живу. И жду, когда вселенная мне подмигнёт. Хотя бы в образе кассира «Перекрёстка», – парировала Юля.

Они снова пили. На этот раз тише. Без тостов. Потому что иногда пить – это просто глотать, чтобы не проглотить себя.

Ася достала блокнот. Он был весь исписан – почерком нервным, живым, как сердце в истерике.

– Я начала писать. Пьесу. Про нас. Ну… вдохновлённую. Там есть сцена, где четыре женщины пьют на кухне. Одна говорит: «Я не одинока. Я просто живу без свидетелей». А вторая: «А я – как драма. Хочется сыграть, но не хочется повторять».

– Это кто из нас? – спросила Катя.

– Никто. И все.

Юля потянулась к телефону. Экран загорелся – шесть сообщений от бывшего. Все с эмодзи. Все без смысла. Она нажала «удалить». Не читая.

– Я сегодня впервые поняла, что можно быть собой – и этого хватит. Не для кого-то. А просто. Себе.

Катя вздохнула.

– Вот бы это понимание приходило утром. А не под вино. И не в сорок.

– Лучше позже, чем с ним, – резюмировала Ольга.

За окном шёл мокрый снег. На балконе гудел ветер. На плите закипал чайник, но никто не вставал. Потому что в этой комнате никто не требовал тепла. Они его делили.

– Катя, а мы когда-нибудь расскажем детям, как всё было на самом деле? – спросила Ася.

– Только если будем пьяны и в тапках. И с запасом вина, – ответила Катя.

Юля закуталась в плед, обняла подушку.

– А вдруг всё, что мы сейчас говорим – они когда-то прочитают? И скажут: «Мама была неидеальна. Но живая».

– А ещё – живая вино, живая лубрикант и живая Юля, – хмыкнула Ольга.

Ася записала в блокнот:

«Женщины не разбиваются. Они просто пересобираются из новых деталей».

И добавила – про себя: И это – начало. Даже если кажется концом.

– Я вот думаю, – сказала вдруг Катя, разглядывая крошки от сыра на салфетке, – сколько из нас выбрали своих мужчин по любви. Не по привычке, не от страха, не по схеме «он хороший», а просто – потому что сердце ёкнуло.

– Сердце? – фыркнула Ольга. – Я своих выбирала по принципу «умеет ли выносить мусор и не орёт ли на официантов».

– Мда. – Ася потянулась к бутылке. – Мой первый вообще носил очки без стёкол и читал Камю вслух в маршрутке. Я была уверена, что это и есть «интеллектуальная любовь».

Юля прикрыла глаза, словно проверяя себя на прочность.

– А я… я выходила замуж, потому что была уверена – если не выйду сейчас, то никогда. Мне было 28. Он был… нормальный. Стабильный. Тихий. А потом стал тише, чем мои мысли. И я ушла. Потому что не слышала даже себя рядом с ним.

– Ну вот. – Катя откинулась на спинку дивана. – Мы сами себя предали – в разное время, по разным причинам. И теперь приходим сюда… не чтобы вспомнить, как было хорошо. А чтобы простить, что было как было.

– И чтобы пожрать, – вставила Ольга. – Катя, где твои легендарные маслины?

Катя, вздохнув, поднялась и направилась к кухне. На ходу пробормотала:

– В холодильнике. Справа от «пиццы из одиночества» и слева от «сыра, который всё понимает».

Когда она скрылась, Юля подошла к книжному шкафу. Там – целая армия юриспруденции, стильно обложенных и будто не тронутых рукой.

– Знаешь, что самое ироничное? – произнесла она, глядя на одну из книг. – Катя защищает женщин, которые через это проходят. Но сама даже не позволяет себе разозлиться на своего бывшего. Она его не обсуждает. Никогда.

Ася встала, подошла к Юле и тихо добавила:

– Потому что если она начнёт, то не остановится. А она у нас сильная. «Урон не принят».

Катя вернулась с миской и бокалом – налитым по край. Видимо, её тоже слегка задело.

– Что, шепчетесь? Думаете, я из тех, кто заплакал на «Титанике»? Девочки… Я рыдала на «Матрице», когда Нео выбрал таблетку. Потому что я бы выбрала вторую. Всегда вторую. Не синий, не красный. А третью – ту, которую сама придумала.

Ольга одобрительно кивнула.

– Вот почему ты в суде – как терминатор. Холодная, точная и с фразой «возражаю» вместо «доброе утро».

Катя села, уже с улыбкой.

– А ты – как пиво. Горькая, освежающая и внезапно оказываешься под кроватью не одна.

Ася вытянулась на полу.

– А я?

– Ты? – Катя задумалась. – Ты как сломанный айфон. Всегда на грани разрядки, но когда работает – освещаешь всё вокруг.

Юля рассмеялась. Слёзы брызнули от смеха – или не только от него.

– А я?

– Ты – как курс по саморазвитию. Все знают, что нужен, но боятся начать, потому что вдруг что-то изменится.

Они смеялись долго. И этот смех был не из лёгкости – из узнавания. Они впервые описали друг друга не как героинь, а как себя. Без брони, без шуточек. Почти нежно.

Катя допила вино, посмотрела в пустой бокал.

– Знаете, мне иногда снится, что я снова двадцать. И снова в этом городе. И я иду на свидание. И думаю: «А вдруг?» И просыпаюсь – и думаю: «Слава богу, нет».

– Мне снится, что я замужем, – призналась Юля. – Снова. За ним. Но в этот раз – я знаю, как уйти. Быстро. Без крика. Просто встать и уйти. Во сне я умею.

Ася провела пальцем по краю стакана.

– А мне снится, что я беременна. От него. И он говорит: «Ну, решай сама». И я кричу: «Я уже решила – быть собой. И без тебя». И просыпаюсь. И ничего не беременна. Только этой пьесой, что внутри растёт.

Ольга пожала плечами.

– А мне не снятся мужчины. Мне снятся органы. Почки, матки, простаты. Работа, блин. А иногда – женское тело. Как карта. И я всё ищу в нём место, где у женщины спрятана её сила.

– Нашли? – спросила Катя.

– Пока только печень. Но думаю, что где-то рядом.

Они выпили ещё. Было уже тепло. И безопасно. Всё ещё грустно – но по-доброму.

Ася подняла тост:

– За то, что у каждой из нас был момент – когда казалось, что всё. И мы выбрали: жить. Не «как раньше». Не «как надо». А просто – заново.

И выпили. И снова помолчали.

А потом вдруг загудел домофон. Опять.

Катя вскинулась. Подошла, нажала кнопку.

– Да?

– Это к вам доставка ещё одна. На имя «Штаб любви»? Записка внутри. И… игрушечный мегафон.