Глеб Бобров – Тень цикады (страница 8)
– Давайте прощаться, товарищ капитан. Мы ж теперь, считай, кореша с вами.
– Ты убийца, Дружин. Мы тогда действительно уничтожили в тебе не только имя, но и душу. Никакой не кореш ты мне никак, что бы ты ни сделал.
– То есть вы официально признаете, что мусора – душегубы?
Не получив ответа, он продолжил:
– Еще вы забыли напомнить мне про отказ от совершения преступления, явку с повинной, сотрудничество со следствием, чистосердечное признание и положительные характеристики с места учебы, работы и профкома с парткомом, не?
– Делай, что удумал…
– Как скажете…
Парень сделал шаг назад. Капитан смотрел куда-то в сереющее утро, подчеркнуто не обращая более никакого внимания на своего убийцу.
Дружин обошел его, встал за спиной. Наклонившись к самому уху, сказал:
– Встретишь Рыбалку – передай ему, что обманывать нехорошо. Мы же договорились. И ты ко мне тоже не приходи.
Наклонившись, поддернул за голени. Капитан несколько раз дернулся и обвис, подрагивая в агонии. Подождав, пока тот окончательно затихнет, Дружин принес сумку. Достал оттуда остроносые ножницы, хирургический пинцет и стал аккуратно спарывать капроновые нити на рукавах и фалдах шинели.
Управившись, принес капроновую пробку и отер копоть о ладонь правой руки покойника. Потом положил шапку перед опером, придирчиво осмотрел воткнутый в снег окурок, недопитую бутылку. Поправил кобуру и портупею. Обойдя сзади, скосолапил расставленные ноги носками друг к другу. Метлой замел свои следы. Снял матерчатые перчатки. Наконец подошел к телу и всмотрелся в полузакрытые потухшие глаза Пятибрата.
– Нормальный офицер стреляется в сердце, дома, в парадном кителе, со всеми наградами, а не едет вешаться не пойми куда из-за своего же косяка, мудила…
Небо набухало свинцом, метель щедро засевала лес снежной крупой.
«Копейка», чуть пройдя юзом, затормозила метров за пятьдесят от тускло освещаемой уличными фонарями автобусной остановки с толпой припорошенного снежной крупой народа. Мело, но уже не так сильно, как с утра.
Парень заглянул в салон, открыв переднюю дверь, поднял пипку фиксатора замка на задней и, захлопнув переднюю, завалился на задний диван.
– Фу, устал…
Врач, обернувшись, с удивлением посмотрел на Влада.
– Где ты был весь день?
– В милиции. Три часа вопросами мучили, по кругу гоняли. Вот же душнилы…
– Поэтому я и звонил. Ко мне приезжал оперуполномоченный из Красного Луча. Допрашивал о той ночи. Ты меня обманул, оказывается. Как это понимать, Владилен? Объяснись, пожалуйста…
– Ничем я вас не обманывал, Эмиль Валерьевич! Мы посидели, выпили. Нашли общий язык, Стас даже извинился. Обещал попросить отца о снятии судимости и восстановлении в медучилище. Мы по-мужски пожали руки, и вы увезли меня назад в Воронеж.
Он посмотрел на собеседника.
– Мы едем или стоим?
– Рассказывай дальше, – жестко оборвал его доктор.
– Дальше он, видимо, напился, потом решил порадовать себя – и с ним случилось то, что случилось. Я не имею к этому никакого отношения. Да и узнал, лишь когда менты из Луча приехали в Воронеж.
– Он говорит, что вся твоя история яйца выеденного не стоит.
– Эмиль Валерьевич, если так, то почему я сижу в вашей машине, а не в тюрьме? Почему они меня сегодня отпустили?
– Откуда я знаю?! – резко ответил доктор. – Может, тебя там вообще не было. Видимо, я слишком мало о тебе знаю.
– Эмиль Валерьевич, куда мы сейчас поедем?
– Никуда мы не поедем! – он раздраженно завел машину. – Я отвезу тебя в общежитие… Там видно будет.
Парень быстро осмотрелся.
– Подождите, еще не все…
Обхватив врача левой рукой за шею, он упер правую тому в затылок, кистью левой ухватился за свое правое предплечье. Связав руки и голову жертвы в треугольник, мощно потянул на себя, одновременно вдавливая подбородок доктора к груди. Тот вначале схватился за руку Влада, беспомощно пытаясь вырваться, потом рванулся всем телом, не менее безуспешно, и, наконец, судорожно помахав в воздухе вытянутыми руками, обмяк. Убийца его не отпустил, а, лишь осматриваясь по сторонам, продолжал душить.
Потом опустил спинку водительского сидения, в три рывка перетащил грузное тело на задний диван и свалил его на пол. Вышел и, обойдя машину, сел на место водителя. Выставил сидушку, переключил передачу и, обозначив левый поворот, тронулся с места.
Заснеженный ковер
Двадцать четвертая «Волга» уверено шла по трассе всесоюзного значения «Ростов-на-Дону – Харьков». Майор Неретин и Борис Маркович устроились на просторном заднем диване, а представителя МУРа посадили на почетное место рядом с водителем. Ривкин листал папку с машинописными копиями напечатанных через фиолетовую копирку листов.
– Значит, я ошибся: таки Харьков?
– Не обязательно, Борис Маркович. Возможно, он все эти месяцы жил в каком-нибудь Белгороде, а сейчас совместил командировку к Зяме с визитом к Дымарю.
Ривкин посмотрел на оперативника поверх очков.
– Вы думаете? – и, трагически покачав головой, продолжил: – Он ни разу не попал на глаза работникам линейных отделов, сотрудникам ППС на вокзалах и автостанциях, инспекторам ГАИ. Это свидетельствует о том, что преступник путешествует автостопом или на частных такси.
– С «бомбилами» работаем, мы бы знали, Борис Маркович…
– Не обязательно. Личные контакты, гомосексуальные связи, деньги, желание помочь Робин Гуду и стать частью великой истории. Мотивация многогранна, как бриллиант, а люди падки на самоутверждение.
– Даже спорить не буду…
– Скажи, Яков Леонидович, как вы вышли на Зиновия Варшавера?
– Зяма – целиком и полностью заслуга Ивана Сергеевича, тут МУР уделал нас по полной программе.
Сидящий рядом с водителем майор рассмеялся.
– Не прибедняйся, Неретин. Твой опер первым начал копать этот ледник.
– Коллеги, давайте потом дарить друг другу комплименты, – серьезно сказал Ривкин. – Так как вышли на Зяму?
– Это не дифирамбы, профессор, это наш позор. Так считает весь Воронежский УГРО, – серьезно ответил Неретин. – Тот фармазонщик известен всем операм Юга России, но вычислил его МУРовец Степанов.
Иван Сергеевич, улыбаясь, повернулся к Ривкину:
– В зоне вместе с Дружиным сидел молодой педераст Семен Варшавер с погонялом Сима. Пересекались они или нет – нам доподлинно неизвестно. Пока! Дружин работал на лесопилке, Сима служил лагерным придурком – труппа художественной самодеятельности и, что немаловажно, библиотека.
– Вот! – назидательно поднял палец профессор.
– Да! Именно это изначально и привлекло наше внимание. Когда копнули этого полупокера, то вдруг выяснилось, что он сын пару раз судимого мошенника и племянник известного харьковского рецидивиста Зиновия Варшавера, специалиста по подделке документов и практически открытого содомита.
– Возможно, он племянничка-то и наставил на путь истинный в юные годы, – подал голос Ривкин.
– Вполне возможно! Варшавер-младший зашел в СИЗО, а потом на зону самопровозглашенным петушком – и, по отметкам, пользовался успехом у страждущих.
– В отличие от Дружина! – вновь утвердительно подчеркнул профессор.
– Да, но при этом они вполне могли пересекаться в той же библиотеке или в клубе, где Сима мог поделиться с Дружиным своим контактом с дядей. Не друзья, но одна каста – «обиженки».
– А что его отец? – уточнил Ривкин.
– Две невнятные судимости за растрату и мошенничество. Последние годы либо не отсвечивает, либо грамотно петляет. На него пока ничего нет. Живет, не выпендриваясь. Трудится в ОРСе Краснолучского комбината «Донбассантрацит». Экспедитор.
– Так, а мелкий?
– Тот не работал, учился в Штеровском энергетическом техникуме. Сел по статье за мужеложство – поимел мальчика в Краснолучской городской бане. Должны были ему еще и 118-ю присовокупить, но как-то отмазали, видать, щегла. Сейчас разбираемся. Сидит пока. На УДО подавал два раза – отказы. Надо понимать, популярный артист у местного актива, как же разбрасываться такими кадрами?! – улыбнулся опер.
– Что по Зяме?
– По нему пока непонятки. Последние годы тихо работает в своем фотоателье. Нигде не замазан, хотя на карандаше. Вчера его квартиру поставили под наблюдение – нас ждут. Но, похоже, его нет на месте – отсутствуют признаки проживания. На работе также не появлялся два дня.
– Да кранты фармазону, что тут непонятного? – скривился профессор. – То Симе повезло, что сидит, – он повернул голову к майору Неретину. – Как доедем до телефона – распорядись, пожалуйста, чтоб взялись за Симочку. По-доброму… Пусть колется.