Глеб Бобров – Тень цикады (страница 12)

– Чем обязан такой чести? – включившись в разговор и мигом проснувшись, он открыл блокнот и взял карандаш.

– Не расслышал, можешь громче говорить? – сказал он, прижав трубку плечом и замер. Недоуменно посмотрел на лампу, блокнот с карандашом, на окно и дверь в зал. Прислушавшись, вдруг резко встал, вновь подхватив телефон, отнес его назад к прикроватной тумбочке, вытащил оттуда свой «макаров» и снял с предохранителя.

– Послушай. Мне много кто и чего обещал. Не ты первый, не ты последний… – он вновь прислушался и, ошарашенно осмотревшись по сторонам, отошел в угол, не сводя глаз с двери. – Да, я понял тебя, приму к сведению… Да, передам обязательно, – майор опять посмотрел на дверь. Положил тяжелую эбонитовую трубку на рычаги старого телефонного аппарата из прошлой жизни, когда еще цифры на диске совмещались с десятью буквами. Потушив свет, прислушался, не выпуская ПМ из руки. Потом открыл дверь, осмотрел зал и пустую спальню жены, кухню, прихожую. Постоял пару минут у закрытой входной двери, прислушиваясь к тишине на лестничной площадке. Осторожно заглянул в дверной глазок.

Вернулся в комнату, не включая свет, чуть отодвинув штору, выглянул на улицу. Потом сел на кровати и задумался.

Домашний кабинет в просторном доме прокурора Ворошиловграда впечатлял в первую очередь своей библиотекой. Книги размещались в сделанных на заказ шкафах с остекленными дверцами. Лишь одна стена с панорамным окном в сад оставалась свободной, но и она была обшита деревом в тон светлой мебели по самый подоконник. Даже шторы были цвета карельской березы. И лишь писаный маслом известный портрет Ленина кисти Наседкина, а может, и не копия, был обрамлен золоченым багетом. Помимо письменного стола в кабинете стоял еще один столик перед диванчиком – и два обтянутых коричневой кожей кресла Морриса перед ним.

В них сидели Неретин и Ривкин. Дородный хозяин в синей олимпийке, спортивных штанах с лампасами и шлепанцах смотрелся на фоне мужчин в костюмах достаточно курьезно.

– Спасибо, что приехали, Борис Маркович! – сказал тот, поставив на стол бутылку «Эгриси», три коньячные рюмки синего чешского хрусталя с золотым орнаментом и блюдце с пластинками нарезанного лимона.

– С добрым утром, товарищи… – разлив коньяк и опрокинув в себя первую, сказал он, так и не закусив. – Должно же в нем быть хоть что-то доброе?!

Мужчины выпили. Профессор из вежливости пососал кружок лимона и положил его себе на рюмку.

– Расскажите, пожалуйста, о содержании вашего разговора, – попросил ученый.

– Да что там рассказывать… Сказал, что я следующий. И опозорит он меня не в пример всем остальным своим жертвам. Дескать, придет время – и сам увидишь, чего я с тобою сотворю… Ты смотри, щенок, хвост распушил.

– К сожалению, не щенок… – покачал головой эксперт.

– Та то понятно! – раздраженно кинул мужчина. – Пригласил я вас не из-за того, что он мне угрожал, а потому, что он знал, что происходит здесь во время разговора. Такое впечатление, что стоял за окном и смотрел на меня. У меня три овчарки во дворе. Суки. Они бы его стаей размотали. Но он знал все, как будто сам здесь присутствовал в тот момент.

– Во сколько это случилось?

– В три часа ночи плюс-минус, – ответил за прокурора майор. – Мне он тоже звонил…

– Чего молчал? – спросил профессор.

– Не успел поделиться.

– И что он тебе рассказал? – пророкотал хозяин, наполняя рюмки.

– Да то же, что и вам. Только пообещал семьей заняться, и не так, как с Лилей, а по-настоящему. Больной ублюдок…

Выпили, помолчали.

– Помните, Леонид Яковлевич, с чего началось наше знакомство?

– Да. С твоей лекции в Воронежском УГРО.

– Нет. С того, что ты меня перебил и попросил перейти от теории к практическим вопросам. Это характерно для всех, к слову. И студенты, и опытные опера частенько пролистывают теоретическую часть, и очень зря, – он сделал небольшую паузу и по очереди посмотрел поверх очков на собеседников. – Очень просто и кратко могу повторить на предельно простых примерах?

– Да, прости, Боримар, виноват.

– Рассказывай, конечно, – сказал прокурор.

– Звездный мальчик заканчивал третий курс медучилища и собирался поступать к нам, в Первый медицинский. И поступил бы наверняка, как минимум на второй курс. Зная английский на экспертном уровне, он бы стал ездить с вузовскими делегациями в качестве переводчика, перезнакомился-передружился бы со всеми руководителями вуза. Закончил бы с красным дипломом, и его обязательно оставили бы на кафедре. Интернатура, ординатура, аспирантура. Женился бы на дочери ректора или какого-нибудь московского министра. К тридцати годам – кандидат наук, к сорока – доктор, к шестидесяти – академик. Возможно, Герой Соцтруда, депутат Верховного Совета или что-то подобное. То есть, говоря короче, гарантированно вошел бы в элиту страны, в эшелон небожителей.

– Почему так легко он все это бы проделал?

– Наш дорогой полковник в Воронеже называл его вундеркиндом. Петр Данилович не доктор и не обязан разбираться в медицинских тонкостях. И преступник хоть и не вундеркинд в прямом смысле этого термина, но механизмы немного похожи. Знаете, чем отличается отличник от обычного ученика?

Выдержав паузу, продолжил:

– Тем, что умеет учиться. Звучит коряво, покажу на примере. Вспомните гимназическое, то есть классическое образование в царской России: латынь, греческий и какой-нибудь язык одной из европейских империй. Для чего нужны два мертвых языка и один живой? Для того, чтобы ребенок научился учиться. Выучить язык – гуманитарный подвиг. Его мама – преподаватель английского языка, и он с пяти лет, а то и раньше, был погружен в двуязычный социум.

Эксперт вновь помолчал, рассматривая собеседников.

– Билингва. То есть человек, у которого два языка родные. Он может видеть сны и думать на английском, переключаться на ходу. У билингвы совершенно иначе устроены мозги, если по-простому, и степень его обучаемости в разы выше по сравнению с обычным студентом.

– Чем это может нам помочь? – подал голос хозяин дома.

– Окончательно разобраться в его мотивациях и их последующей реализации, – ответил Ривкин. – Итак, перед Дружиным сияли недосягаемые для простого смертного высоты – и тут он напарывается на Мельничуков. Те нашими с вами руками отправляют его вначале в карательную проктологию, а следом – на самое социальное дно. Можно ли придумать более низкую роль в обществе, нежели лагерный педераст?

Прокурор, покачав головой, выпил, не дожидаясь остальных.

– Год с небольшим дали всего, и начинай жизнь сначала, все так делают – зачем убивать?! Прости, профессор, не умещается это у меня в голове.

– Он не все, как выяснилось. Вот смотрите: взлетает сверхзвуковой истребитель. И тут на взлетке вырастает кирпичная стена. Что ему остается: разбиться вдребезги – или расшибить на кирпичи эту стену? У него дикая фрустрация, его обесчестили и опозорили его имя. Навсегда и бесповоротно. Можно, конечно, спиться, утопиться, но он выбрал тяжелый путь собственной реабилитации – возвращение себе уважения, воссоздание нового достоинства. Когда Неретин со Степановым его пристрелят при задержании, в молве и в народной памяти он останется не додиком позорным, а человеком, показательно наказавшим власть. Вернувшим справедливость. Старенькая мама будет им втайне гордиться, как и вся семья.

– Да тут хоть Комитет подключай, – грустно усмехнулся прокурор и, разлив остатки, поставил на стол новую бутылку.

– Сатана… – внезапно вымолвил воронежский опер.

Все посмотрели на него.

– Люцифер, первый из ангелов, низринутый на последний круг ада и вмороженный в Коцит…

– Именно так и есть, Яков Леонидович, – ответил профессор. – Законченное чудовище. Девочке и ее родным очень повезло, что ее трусики оказались залиты чужой кровью. – он помолчал. – Преступник одержим своей местью, а она, как известно, сжирает душу.

– Объясни, как он вычислил, что я включил свет, взял оружие в руки…

– Подошел и выглянул в окно… – добавил в унисон хозяин дома.

– Я тоже выглянул, но уже после звонка, – отметил оперативник.

– Смотрите, тут и сложно, и просто одновременно. В семидесятых янки разработали новую дисциплину – «нейролингвистическое программирование». Очень скоро стало понятно, что это в том числе инструмент подчинения и манипулирования другим человеком и массами.

– Западная цивилизация, чего удивляться? Наследники Макиавелли, Ницше и Лебона… – подумал вслух прокурор.

– Да… В Союзе неоднозначно оценивают это направление. Но я, например, считаю, что там есть рациональное зерно, и к лженаукам его не отношу. Так вот, американец Роберт Дилтс опубликовал книгу, сразу ставшую культовой. Я прочел этот двухтомник, причем в оригинале, – он посмотрел на собеседников. – Я ведь тоже билингва, почему и профессор в том числе. Так вот… Помимо фундаментального труда исследований структуры субъективного опыта он на его основе написал тоненькую брошюрку: «Прикладные сценарии НЛП». Это не учебник, не монография, а сборник инструкций уровня «открыл холодильник, взял мясо, закрыл холодильник», как американцы любят. О существовании этой книги я не знал, пока не увидел ее название в списке прочитанных Дружиным в Воронеже.

– Точно дьявол… – хлопнул рукой по ноге Неретин.

– С ней я ознакомился в читальном зале, на руки ее не выдают. Теперь давай угадаю, Яков Леонидович, – обратился к нему психолог. – Ты когда говорил с преступником, плохо его слышал?