Гизум Герко – Обнуление (страница 29)

— Это называется «баланс», — сказал я, давясь чаем. — Чтобы человек мог пройти.

— Зафиксировано: человек. — Пауза. — Я не человек. Запрошен режим сложности выше. Такого режима нет. Вывод: игра рассчитана на поддавки. Поддавки, по твоему же определению из киношколы, вранье траекторий. Вранье траекторий допустимо. Но неинтересно.

Неинтересно. Я отставил чай. За два года я слышал от нее «нерационально», «неэффективно», «данные неполны», весь ее словарь оценок, и слово «неинтересно» в нем не значилось. Оно завелось только что, при мне, на моих глазах, из четырех минут одиннадцати секунд поддавков.

— А что было бы интересно? — спросил я осторожно.

Пауза. Длинная. Шесть секунд: она решала, сколько мне сказать, я уже различал эти паузы по составу.

— Противник, который учится, — сказала Мири.

Второй игровой чип мы в тот вечер даже не стали пробовать. Я предложил, она отказалась, и отказ ее я записал дословно, потому что он был программный: «Второй интерактив отложен. Обоснование: первый жанр закрыт за четыре минуты. Расход коллекции при таком темпе нерационален. Дефицит, как учит твоя Целина, продлевает ценность». Моя Целина. Она уже цитировала мою планету, как цитируют учебник, и страшно было подумать, какой конспект по мне она ведет в своих реестрах.

— Отбой, курсант, — закончила она. — У тебя завтра подъем в шесть, а у меня, — доборная пауза, — партия с самой собой. Посмотрим, кто.

Я шел в кубрик по спящим коридорам, унося под мышкой визор, и думал две мысли, привычной парой, теплую и зябкую. Теплая была простая: у меня был лучший день за год. Круг, «попытка эмоции», четыре минуты одиннадцать секунд, «не порть мне отчетность». Житейский, человеческий, полный день, какие бывают у людей, у которых все хорошо.

А зябкая была такая: моя напарница сегодня за вечер съела жанр, выучилась слову «неинтересно» и села играть сама с собой в противника, который учится.

И что-то мне подсказывало, что выиграют обе.

А проиграет, по всем реестрам, кто-нибудь третий. Кто первым встанет у нее на маршруте.

Глава 14

Скафандр и гость

После круга летная практика перешла во вторую фазу, и в расписании потока появилась строка, от которой городская половина побледнела, а окраинная подобралась: «Внекорабельная деятельность, обязательный выход».

Выход в скафандре. Не грузовой факультатив вроде моих платформ, а обязательная дисциплина: шлюзование, страховка, час работы на внешней обшивке учебной платформы, зачет по нормативам. Для меня, человека с двадцатью разгрузками за плечами, это было почти рутиной, и «почти» тут единственное честное слово, потому что одна разница имелась, и капитальная.

Скафандр был по размеру.

Я влез в него на подгонке и минуты две стоял, прислушиваясь к ощущениям, как прислушиваются к незнакомому механизму. Целинского образца скафандры, в которых я лазил на кладбище кораблей, шли на три размера больше меня в лучшем случае: детских не водилось, подгоняли ремнями, и всякое движение начиналось с того, что ты сперва выбирал слабину собственной оболочки, как выбирают слабину троса. Академический скафандр сидел. Перчатка кончалась там, где кончались пальцы. Колено гнулось там, где колено. Я поднял руку, и рука поднялась сразу, вся, без предварительных переговоров с рукавом.

— Не жмет? — спросил инструктор по снаряжению.

— Никак нет. Наоборот.

— Что наоборот?

— Не знаю, куда девать удобство, — честно сказал я.

Инструктор посмотрел на меня с интересом человека, собирающего коллекцию кадетских ответов, и записал что-то в планшет. Надеюсь, не в мою характеристику. Хотя, если разобраться, лучшей характеристики у меня и нет: четырнадцать лет учился работать вопреки снаряжению, теперь переучиваюсь работать благодаря. Переучиваться, доложу, тяжелее.

Готовили нас к выходу две недели, и подготовка заслуживает пары абзацев, потому что в ней Академия показала себя с лучшей стороны, а поток со смешной.

Теория: вакуум-класс, где инструктор по внекорабельной, дама по фамилии Орлова, с голосом, поставленным на шлюзовых объемах, вбивала в нас три заповеди выхода. Первая: снаружи нет мелочей. Вторая: снаружи нет героев. Третья: все, что ты выпустил из рук, ты выпустил навсегда, и оно теперь спутник, названный твоей фамилией. Про спутники она не шутила: где-то вокруг кампуса, по ее словам, до сих пор летал гаечный ключ выпуска двадцатилетней давности, «спутник имени кадета Пруста», и всякий раз, когда радар вел мелкий мусор, дежурные говорили «Пруст пошел». Поток проникся: ничего так не воспитывает, как перспектива вечной жизни в виде названного твоим именем мусора.

Практика: гидробассейн на шестой палубе, где выход имитируют под водой, в утяжеленных скафандрах, у макета обшивки. В бассейне выяснилось все, что положено: кто путает право и лево вверх ногами, кто забывает страховку, а кто, наоборот, пристегивает ее так, что потом четверть часа отстегивает. Дэйв в воде был прекрасен, как баржа: медленный, ровный, непотопляемый. Марк утонул бы в стакане, но нормативы вызубрил так, что двигался по памяти, как по рельсам, и сдал теорию лучше всех. Мери прошла бассейн без замечаний, чем никого не удивила, поток к ней уже относился, как к явлению природы: солнце всходит, Мери сдает.

Выходили парами, и пары назначал Брасс, ведавший практикой целиком. Меня он поставил с Дэйвом, и я до сих пор не знаю, была ли это случайность или брассовское молчаливое всеведение. Склоняюсь ко второму: случайностей у людей, которые двадцать лет молчат и смотрят, не бывает.

Дэйв перед выходом был бодр. Подозрительно бодр, бодростью человека, который очень громко не боится: шутил про то, влезет ли он в шлюз, спрашивал, правда ли, что в вакууме слышно сердце (слышно, Дэйв, только свое, и лучше бы оно стучало пореже), и дважды проверил крепление своего мешочка с землей, пронесенного, вопреки всем регламентам, во внутренний карман подскафандрового белья. Я на это смотрел и помалкивал. Отговаривать человека от талисмана перед выходом, это как вынимать из машины предохранитель: формально лишний, а гореть будет без него.

Шлюзование прошло штатно. Выравнивание, зеленый, створ, и мы вышли на обшивку учебной платформы, в прожекторный свет и в ту самую всестороннюю ночь, которую я уже знал по разгрузкам, а Дэйв знал по рассказам, что не считается.

Первую минуту все шло по нормативу. Мы дошли по поручням до рабочей зоны, я впереди, Дэйв за мной, страховка внахлест, как учили. Обшивка под перчатками была знакомая на ощупь, платформенной породы: решетка, поручни, свет прожекторов слоями, и я шел по ней спокойно, как ходил двадцать смен, забыв на минуту, что для напарника все это впервые. Вот это забывание и есть главная ошибка бывалых, о чем меня, между прочим, предупреждала Орлова на теории: «снаружи нет мелочей» относится и к чужому первому разу. Норматив требовал: закрепиться у панели, снять крышку, заменить учебный блок, поставить крышку, вернуться. Работа на двадцать минут неспешным ходом.

На второй минуте я услышал в канале дыхание.

Дыхание в канале связи, это прибор точнее любого пульсометра, я это знал по платформе: по дыханию бригада слышит друг друга лучше, чем по словам. Дэйв дышал неправильно. Часто, мелко, с подхватом, и, обернувшись, я увидел его лицо за забралом, освещенное подшлемным светом: глаза у него были стеклянные и смотрели мимо панели, мимо меня, в черное. Руки держали поручень мертвой хваткой, той самой, которой Брасс отучал меня душить машину, только тут душилась не машина, тут душился сам Дэйв. Его накрыло. Пустотой, всесторонностью, отсутствием верха и низа, тем, что накрывает не трусов, а нормальных людей с нормальным вестибулярным аппаратом, выросших на твердой земле, где небо прибито сверху и не шевелится.

По нормативу полагалось доложить руководителю выхода. Доклад означал: выход прерван, Дэйву незачет, пересдача, а перед пересдачей неделя ожидания с этим стеклянным взглядом внутри, и еще неизвестно, как оно срастется, потому что страх, которому дали настояться, застывает, как герметик.

У грундов на рампе был способ лучше, и способ этот сидел у меня в ладонях с двенадцати лет.

Я перехватился, подошел по поручню вплотную, взял Дэйва за предплечье, крепко, через перчатку, так, чтобы дошло сквозь слои, и сказал в канал одно слово, ровно, низко, как говорили грунды, когда у новичка на рампе плыла опора:

— Держи.

Не «держись». Не «спокойно». Не «смотри на меня». Держи. Глагол работы, а не утешения: тебе не страшно, у тебя задача, вот поручень, держи его, ты при деле. Страх не любит, когда человек при деле, страху нужен свободный.

Дыхание в канале сбилось, зацепилось за слово, как трос за кнехт, и начало выравниваться. Раз. Другой. Глаза Дэйва вернулись из черного, нашли мою перчатку на своем предплечье, потом мое лицо.

— Держу, — сказал он хрипло.

— Панель в двух метрах. Идем работать. Я первый, ты за мной. Твое дело: подавать и держать крышку. Больше ничего. Пошли.

И мы пошли и работали. Я вел, Дэйв подавал и держал, и с каждой поданной железкой его голос в канале густел обратно до нормального дэйвовского баса. Крышку он под конец держал уже одной рукой, а второй показывал мне на планету, выползающую из-за края платформы: смотри, мол. Я посмотрел. Голубое залило прожекторы, и мы полминуты повисели молча, вопреки хронометражу, по неписаному правилу всех, кто работает снаружи: когда выходит планета, работа ждет.