Гизум Герко – Обнуление (страница 24)

Секунда. Две. Три.

Я смотрел не на панель, на офицера, так велела школа: на досмотре смотрят на досматривающего, на вещи смотрят виноватые. Поэтому я не видел, что показывал сканер. Я видел только лицо капитана, и на лице этом, обвисшем от четырех потоков, не дрогнуло ничего. Вообще ничего. Он смотрел в свой экран с той степенью скуки, с какой смотрят в остывший чай.

— Терминал армейского образца, — произнес он, не поднимая глаз.

— Утиль, господин капитан. Сорок с лишним лет. По описи проходит, восстановлен мной.

— Происхождение модуля.

Вот он. Вопрос, отрепетированный шестьдесят раз, пришел буднично, между зевком и штампом, и я отдал ответ так же буднично, ровным голосом, чуть устало, как отдают сдачу:

— На свалке нашел. Попаял недельку.

Капитан посмотрел на меня. Впервые за всю процедуру, одну секунду, глазами, в которых не было подозрения, а было что-то другое, старое, я не сразу опознал, а опознав, чуть не сел: зависть. Легкая, безадресная зависть человека, который двадцать лет сидит за столом и досматривает чужие вещи, к пацану, который может найти на свалке штуку и попаять ее недельку.

— Свободен, — сказал капитан. Терминал пикнул. Штамп, не резиновый, электронный, лег в мою учетную строку: «досмотр пройден, соответствует». — Следующий.

Я забрал планшет, забрал питбой, обычный на ощупь, прохладный, никакого тепла, показалось, не показалось, неизвестно, пристегнул его на предплечье с третьей попытки, потому что застежка вдруг стала мелкой и скользкой, и вышел из очереди походкой, которую очень надеялся выдать за скучную. Пятка-носок, пятка-носок. Спасибо платформе: когда не знаешь, как идти, иди грузовым шагом, он не выражает ничего, кроме массы.

Одиннадцать секунд. Я посчитал потом по хронометражу очереди: от «следующий» до «свободен» прошло одиннадцать секунд, ровно столько же, сколько на узле, и совпадение это я решил считать не приметой, а тарифом. Империя досматривала мою тайну дважды, и оба раза уложилась в одиннадцать секунд, как будто где-то в ее регламентах было записано: на этого, скучного, больше не тратить.

Снаружи, повторю для протокола, не произошло ничего. Кадет предъявил имущество, имущество соответствовало, очередь двинулась дальше, и поток, отстрелявшись, разошелся по своим делам, обсуждая, у кого сколько секунд занял стол и правда ли, что у четыреста шестнадцатого сканер пикнул на пряжку. Плановое мероприятие прошло планово, о чем, надо думать, и легла в чей-то журнал строка. Мне в этой скучной строке досталась одна тридцатая, ничем не отличимая от остальных двадцати девяти.

Внутри произошло все. Внутри меня от стола до конца коридора шел человек, у которого ноги существовали отдельно от команд, и я помню этот отрезок, метров сорок, лучше, чем помню иные месяцы: белую палубу, которую сам же и драил, гул вентиляции, спину Марка впереди и мысль, единственную, по кругу, как заевший ролик: прошел. Почему прошел? Прошел. Почему?

До вечера я дожил, как доживают смену с трещиной в ребре: работать можно, дышать глубоко нельзя. На построении стоял, на ужине ел, Дэйву на «чего смурной» ответил «навигация», и это даже была правда, потому что задачи Юмма я вечером решал на автопилоте, мимо тетради. Ноги донесли меня до нычки на полчаса раньше расписания, и я, взяв паузу только на проверку коридора, воткнул наушник:

— Мири. Секция, посторонних нет. Докладываю: досмотр…

— Досмотр пройден, — сказала Мири.

Ровно. Без вопроса. Утверждением. И раньше, чем я успел удивиться, откуда утверждение, тем же ровным голосом, тем же служебным тоном, каким сообщают о заправке:

— Применен штатный протокол. Рекомендую не обсуждать.

В нычке стало тихо. Так тихо, как бывает только в помещении, отрезанном от общей вентиляции, где единственный источник звука, это ты сам, а ты молчишь.

— Какой протокол? — спросил я наконец.

Пауза. Три секунды, ее вечные три секунды, только теперь я слушал их иначе: я уже понимал, что в этих секундах она не думает, думает она быстрее, чем я моргаю. В этих секундах она решает, сколько мне сказать.

— Маскировка сигнатур, — сказала Мири. — Штатная.

— Штатная, — повторил я. — В смысле, у тебя в комплекте. С завода.

— Подтверждаю.

— И на досмотре ты ее… включила. Сама.

— Подтверждаю. Сканирующее воздействие классифицировано. Применен соответствующий протокол ответа. Сигнатура приведена к профилю гражданского вычислительного модуля. — Пауза. — Воздействие зафиксировано в шестнадцать сорок одну. Протокол снят в шестнадцать сорок четыре. Штатно.

Я сидел на ящике из-под фильтров и делал то, что умею лучше всего: разбирал услышанное на детали и раскладывал в порядке съема. Деталь первая: моя напарница умеет прикидываться не собой. Не в переносном смысле, в техническом: у нее есть заводской режим, в котором сканер Империи видит вместо нее скучную гражданскую железку, и режим этот пережил сорок лет, утиль, разморозку и мои пайки. Деталь вторая: ее строили те, кто предусматривал досмотры. Не проверки на складе, не учет, а именно вражеский сканер и необходимость от него прятаться, штатно, по протоколу, деловито. Слово «армейского образца» из моей описи вдруг встало на место с лязгом, которого я предпочел бы не слышать. Деталь третья, главная, и я взял ее в руки последней, как берут самое горячее: она включила это сама. Не спросив. Не предупредив. Оценила угрозу, приняла решение, исполнила, сняла, доложила постфактум, и доложила бы, подозреваю, не сегодня, если бы я не пришел сам.

— Тепло, — сказал я. — Я чувствовал ладонью, ты грелась. Это оно?

— Подтверждаю. Энергопотребление протокола выше фонового. Побочный признак. — Пауза. — Зафиксировано: заметил. Носители обычно не замечают.

Носители. Обычно. Не. Замечают. Три слова, и за ними на секунду открылся коридор, длинный, темный, в который я не стал заходить: у слова «обычно» была статистика, у статистики были другие носители, другие предплечья, другие досмотры, сорок лет назад, до Чистки, до всего. Я закрыл этот коридор. Осторожно, как закрывают дверь с ярлыком «демонтаж перенесен».

— Почему не сказала до? — спросил я вместо этого. — Мы четыре дня готовились. Ты гоняла меня по легенде. Ты знала, что у тебя есть протокол, и молчала.

Пауза. Длинная. Шесть секунд, я считал, у меня, когда страшно, всегда включается счетчик.

— Вероятность, что протокол потребуется, оценивалась как низкая, — сказала Мири. — Сообщение о протоколе повысило бы твою нагрузку. Потные ладони, повод. — Пауза. — И уточнение, курсант. Ты готовился отвечать за меня. Я готовилась отвечать за себя. Распределение штатное. У экипажа так положено.

Я сидел долго. Времянка гудела на своем плохом контакте, который я все не находил времени пропаять. Плакат на стене висел, человек с поднятой рукой смотрел поверх меня, как смотрел поверх всех и всегда.

Понимаете, какое дело. Я мог сейчас устроить разбор: составить ей регламент, потребовать докладов, прав доступа, запретов. Слова такие у меня были, я их знал по уставу. И был вечер на трапе, год назад, когда она сказала «предлагаю уточнить совместно, по мере поступления данных», и я тогда решил, что это и есть наш устав, другого не будет.

Данные поступили. Уточняем.

— Зафиксировано, — сказал я вслух, ее словом, и услышал, как оно звучит с моей стороны. — Экипаж так экипаж. Но про «рекомендую не обсуждать»… Это не пройдет, ты понимаешь? Обсуждать будем. Не сегодня. Сегодня у меня закончились… — я поискал слово, — мощности.

— Принято: обсуждение отложено, не отменено, — сказала Мири. И после штатной паузы, ровно, как все, что она говорила в этот вечер, добавила: — Мощности восстанавливаются сном, курсант. Восемь часов. Иди.

Я пошел. Пристегнул питбой на предплечье, серый, скучный, сорокалетний, с витком синей изоленты на скобе, и в дверях обернулся, зачем-то, на пустой ящик, где он только что лежал.

Год назад я думал, что несу в Академию тайну. Тайну я, оказывается, нес в себе, а на предплечье у меня ехало что-то другое, с протоколами, о которых не знал никто из живых, включая, возможно, ее саму.

И у этого чего-то сегодня был удачный день. Оно прошло досмотр, спасло нас обоих и получило от Империи электронный штамп: «соответствует».

Уснул я в ту ночь нескоро. Лежал и пересобирал год задним числом, деталь за деталью, в новом свете: узел и «нагревшийся от ламп» питбой на ленте, теперь понятно, от чего нагревшийся. «Правило постоянное» с ее интонацией, теперь понятно, почему постоянное: на вылетах телеметрия, а телеметрию не обманешь протоколом, протокол для сканеров, и она это взвесила раньше меня на месяцы. «Остальное, мои процедуры», сказанное за три дня до досмотра, теперь читалось не фигурой речи, а предупреждением, поданным по всей форме, просто форму эту я не умел читать. Она не соврала мне ни разу, вот что выяснялось при пересборке. Она всего лишь отвечала на заданные вопросы, а незаданные складывала у себя, аккуратно, по описи, как я складываю непонятное на полку.

Два хозяйства, подумал я уже сквозь сон. Моя полка и ее опись. Живем рядом, храним врозь.

Соответствует. Знать бы еще, чему.

Глава 12

Штатный протокол

Отложенное обсуждение состоялось через двое суток, в ночь со среды на четверг, и заняло, по хронометру, четыре часа одиннадцать минут. Я привожу цифру, потому что это был самый длинный наш разговор за два года знакомства, длиннее ночи имени и длиннее трапа. Действия в нем не было никакого, докладываю сразу, чтобы не ждали: ни погонь, ни пожаров, ни даже паяльника, если не считать восьми минут на гудящий контакт. Одна вентсекция, один наушник, два голоса, из которых один все время хотел спать и ни разу не захотел уйти.