Гизум Герко – Обнуление (страница 23)

А у меня в тумбочке лежала напарница.

Докладываю по порядку, что делает человек, у которого четыре дня и уголовная тайна армейского образца.

День первый ушел на главный вопрос: нести или прятать. Вариант «спрятать в нычке» я разобрал до винтика и забраковал, хотя руки чесались. Питбой значился в моей описи. Опись подшита при зачислении, копия в делах роты, формулировка «терминал персональный, армейского образца, утиль, восстановлен владельцем». Досмотр вычислительных средств, это сверка наличия с перечнем: не предъявить заявленное, значит, породить вопрос «где», а вопрос «где», это обыск, рапорт и раскрутка. Бумага, мой щит, работала и как капкан: заявленное обязано существовать. Нести. Другого хода не было, и от этой безальтернативности стало, как ни странно, легче: когда хода нет, перестаешь тратить мощность на выбор.

День второй ушел на матчасть. Вечером, в нычке, я учинил Мири инспекцию, полную, с пристрастием, как перед сдачей объекта: что видит сканер, что светится, что молчит. Она отвечала ровно и коротко, и по ответам выходило то, что я и так знал с Целины: снаружи питбой, это старый терминал с копеечной начинкой, ядро в пассиве не фонит, интерфейсы штатные, сорок лет утиля по всем признакам. «На пересадочном узле сканирование пройдено без замечаний», напомнила она. Я напомнил в ответ, что на узле была лента и штамп, а тут стол, офицер и сканер сигнатур, специализированный, из регламента ИИ, та самая машинка, которой Империя вылавливает незарегистрированный интеллект. Пауза после этого вышла тройная, штатная, и ответ пришел тоже штатный:

— Данные о модели сканера отсутствуют. Оценка риска невозможна. Рекомендация: не давать поводов.

Не давать поводов. Вся моя жизнь к пятнадцати годам уже умещалась в эту формулу, а тут она прозвучала как-то особенно голо. Я спросил, есть ли у нее… я поискал слово… предпочтения на случай, если поводы найдутся сами. Пауза, четыре секунды, сверх штатной.

— Предпочтение одно, — сказала Мири. — Ты возвращаешься в кубрик. При любом исходе. — И, доборной паузой, ровно: — Остальное, мои процедуры. Не твои.

Я тогда услышал в этом заботу, и правильно услышал, как выяснилось позже. Неправильно я оценил слово «процедуры». Я решил, что это фигура речи. У нее не бывает фигур речи.

День третий ушел на легенду. Легенду «где взял» я собирал еще на Целине, но одно дело собрать, другое обкатать: ложь, не обкатанная вслух, на первом же выезде гремит, как несмазанная. Обкатывал я ее в нычке, на Мири, и это были самые странные учения в истории: контрабанда репетировала с контрабандой провал контрабанды. Мири изображала офицера СБ, и изображала, я вам скажу, с огоньком: голос она взяла казенный, средний, а вопросы задавала такие, что настоящий офицер против нее был щенок. «Где взял модуль?» На свалке нашел, восстановил. «Дата находки». Позапрошлая зима… «Зафиксировано: пауза перед ответом ноль девять секунды. Долго. Дату находки собственного имущества человек помнит. Повторяем». Мы повторяли. К отбою третьего дня легенда была обкатана до состояния гальки: «на свалке нашел, попаял, по описи проходит» отскакивало от меня при любом ударе, с любой стороны, без пауз и без блеска. Скучно. Скучнее некуда. Высший сорт.

На третий же день, к слову, легенда прошла и внешние испытания, незапланированные. За ужином Дэйв, у которого мысли ходили медленно, но доходили куда надо, вдруг спросил через стол: «Слушай, а твой армейский, его же проверять будут? Он же старый, вдруг чего найдут?» Я пожал плечами и отдал заготовку, вполголоса, скучно: найдут сорок лет пыли, я его на свалке нашел, попаял недельку, вся начинка, копейка в базарный день. «Недельку», с уважением повторил Дэйв. «Я б и за год не попаял». Марк, не отрываясь от конспекта, уточнил: «По описи проходит?» Проходит. «Тогда не о чем говорить», закрыл тему Марк, для которого вещь, проходящая по описи, была святее самой описи. Мери не сказала ничего, но я поймал ее взгляд, длинный, обычный, и убрал свой раньше, чем взгляды успели что-нибудь друг другу сообщить. Легенда работала. На своих, что особенно погано и особенно необходимо: легенда, которая не работает на своих, не легенда, а времянка.

День четвертый, воскресенье, ушел на то, чтобы не думать, и был потрачен впустую, потому что думалось само. Я отработал в доках полсмены, отдраил свой пролет палубы вне графика, чем напугал дежурного, дважды перепроверил опись, выучил наизусть номер и дату ее регистрации и лег вовремя, как приказала напарница. «Рекомендация: восемь часов сна. Трясущиеся руки, повод». Руки у меня не тряслись. Ладони потели, это было хуже: с трясущимися руками можно работать, я видел, как работают, а потным ладоням команды не отдашь.

Понедельник. Досмотр шел по графику потоков, наш стоял третьим, после обеда, и утро я провел в состоянии, которое опознал не сразу, а опознав, чуть не рассмеялся посреди лекции: это было предэкзаменационное состояние, один в один как перед квотным экзаменом, только предмет другой. Тогда я сдавал право уехать. Теперь сдавал право остаться. Экзамены у меня в жизни, похоже, намечались одни и те же, менялась только формулировка билета.

На лекции Юмма я в то утро решил все задачи листа на двенадцать минут раньше звонка, и Юмм, собирая работы, задержал мою в руке: «Форк. Сегодня даже без сетки для приличия. Волнуетесь?» Никак нет, сказал я. «Хм», сказал Юмм. Проницательный был человек, зря я его недооценивал: волнение он читал не по лицу, по почерку решений. По тому, что я в то утро укладывал тяжелое в угол резче обычного. Есть, выходит, и у моего метода мимика, отметил я себе. Учесть.

Очередь выстроили в коридоре административной палубы, у кабинета, где обычно продлевали пропуска. Стол, офицер СБ, сканер, все, как я себе рисовал, с одной поправкой: сканер оказался не шкафом, а плоской панелью размером с поднос, на которую вещи клались сверху, и от этой обыденности делалось только хуже. Шкаф, это событие. Поднос, это конвейер.

Очередь двигалась со скоростью четыре человека в десять минут. Я стоял четырнадцатым.

Очередь на досмотр, это отдельное состояние вещества. Тридцать кадетов, у которых все в порядке, умудрялись выглядеть так, будто у каждого в тумбочке по трупу: перед государственным столом с панелью честный человек вспоминает все, включая несданную в третьем классе библиотечную книгу. Марк передо мной шевелил губами, повторяя, я расслышал, серийный номер собственного планшета, как молитву. Дэйв позади сопел спокойно: у Дэйва из вычислительного имелся один планшет, чистый, как совесть теленка, и очередь он воспринимал как очередное построение, только стоя удобнее. Лоусон травил вполголоса какую-то историю, от которой засыпали ближние к нему, и я впервые оценил его дар по достоинству: человек-снотворное в очереди на досмотр, это не недостаток, это медицинская услуга. А Ика, стоявшая через пять человек, держала свой планшет перед собой двумя руками, как держат билет, и я поймал себя на том, что мысленно желаю ей, чтобы фамилия в учетной строке совпала с предписанием. С ее «е» сталось бы.

Про эти сто сорок минут рассказывать нечего и рассказать надо. Питбой висел на предплечье, поверх рукава, по-походному, как положено предъявляемому имуществу, и на восьмидесятой примерно минуте я почувствовал ладонью, сквозь ткань, что он теплый.

Не горячий. Теплый. Чуть теплее, чем полагается железке при палубной температуре, на градус, на полтора, на ту разницу, которую не всякий заметит, а сборщик заметит всегда, потому что сборщик температурой читает. Я накрыл его ладонью, как накрывают от сквозняка, и попытался решить задачу с одним неизвестным и без права на уточняющие вопросы. Грелся буфер? Новый, я сам ставил, грелся он под нагрузкой… под какой нагрузкой, что ей считать в пассиве? Лампы над очередью? Лампы висели холодные, дежурные. Моя собственная ладонь, вспотевшая, врала термометрией?

Спросить было нельзя. Наушник лежал в ящике, режим тишины действовал с выхода из кубрика, и в очереди из тридцати кадетов не было способа даже шепнуть. Оставалось стоять, держать лицо и чувствовать, как под ладонью, под скучной серой жестью, что-то идет. Какая-то работа, о которой я не спрашивал и которую не назначал.

Очередь двигалась. Я репетировал последний раз: скучно, устало, «на свалке нашел». Ладони потели. Страх, который не пригодился на узле, весь, в полном составе, явился по этому адресу, как будто копился специально: я тогда, в первой главе этого года, записал его в запас, и вот запас пошел в дело.

— Следующий.

Стол. Офицер СБ, капитанские нашивки, лицо человека, досматривающего четвертый поток за день. Перед ним панель-поднос, сбоку терминал с моей описью, уже открытой: система работала загодя. Ладони я вытер о форму за два человека до стола, медленно, под видом одергивания. Помогло на полминуты.

— Вычислительные средства на панель. По одному.

Я положил планшет. Панель мигнула зеленым, терминал пикнул: соответствует. Обыкновенный звук, короткий, канцелярский. За эту смену он пикнул уже сотню раз. Я отстегнул питбой и положил его на панель, рядом, ровно, экраном вверх, как кладут вещь, которой нечего скрывать, и убрал руки, чтобы не видно было ладоней.