Гизум Герко – Летные Часы (страница 3)

Перчатки, кстати, я добыл отдельно и без денег. Залоговая спецодежда шла без такелажных перчаток, такелажные полагались только штатным, а мои кожаные, целинские, к концу первой недели попросились на списание вторично. Я пошел к интенданту дока. Интендант дока летом, это самый несчастный человек в Империи: склад полон, людей нет, опись не сходится на четыре позиции, а в каптерке третий год не работает вентилятор, и жаловаться некому, потому что вентилятор не числится. Я починил вентилятор за сорок минут, не спрашивая, числится ли он. Интендант смотрел на вращение лопастей, как на возвращение блудного сына, а потом молча вынес мне со склада пару списанных такелажных перчаток, почти новых, списанных, как я понимаю, тем особым способом, каким на складах списывают вещи для нужных людей.

— По акту они утилизированы, — сказал интендант строго. — Так что их нет. Носи на здоровье то, чего нет.

Я поблагодарил и с тех пор работал в несуществующих перчатках, и они, скажу вам, сидели лучше всего существующего, что я в жизни надевал на руки.

Про ящера расскажу так, как оно было, то есть коротко и непонятно, потому что длинно и понятно у меня про него не выходит до сих пор.

Была середина третьей недели, я катил тележку с крепежом по причальной галерее, той, что идет над четвертым причалом во всю длину. Навстречу по галерее шли двое: грузовой чиновник портовой службы, из тех, что носят планшет, как щит, и рядом с ним, вполголовы выше, некто в пестром латаном халате. Походка у некта была неторопливая, хозяйская, и разминулись мы, как расходятся на узкой галерее все люди дока: я принял тележку к перилам, они прошли, чиновник что-то говорил, некто слушал, не поворачивая головы. На меня он не взглянул вовсе. Вся встреча заняла секунды четыре.

И вот с этими четырьмя секундами я потом ходил полдня, как ходят с занозой, которую не видно. Что-то в них было не так. Спина знала что, а голова нет: между лопатками у меня сидел холод, аккуратный, размером с монету, и не таял ни от работы, ни от обеда. Я перебирал галерею в памяти, как перебирают ведомость в поисках ошибки: чиновник, планшет, халат, походка. Ничего. К вечеру, уже в душевой, под горячей водой, память наконец сработала, как срабатывает реле с запаздыванием: халат. Пестрый, латаный, штопаный внахлест. Я видел такой халат на первом курсе, в медотсеке, и видевший его день был не из тех, что забываются.

Ящер. Тот самый, ручной ящер тактички, знахарь, или кем он там числился по описи. Тогда он прошел мимо меня и сказал семь слов, которые я с тех пор не разобрал до конца. Сегодня он прошел мимо и не сказал ничего, и не посмотрел, и я вам честно скажу, не знаю, что из этого мне меньше нравится.

Полка, на которой у меня лежит этот ящер, состоит из одного предмета. Теперь предмет стал толще на четыре секунды. Ночью, уже наверху, в кубрике, я доложил про галерею напарнице, потому что докладываю ей все, что не понимаю: у нее для таких вещей есть отдельный раздел.

Пауза в наушнике была длиной секунды в три, для нее это много.

— Внесено, — сказала она наконец. — Раздел наблюдения. Смежная запись существует. Комментариев не имею. Наличие комментариев, которые я не озвучиваю, прошу считать официально зафиксированным.

— Это как понимать?

— Как заботу, — сказала напарница. — Спи.

Ночные разговоры у нас в то лето вообще были хорошие. Кубрик стоял пустой, четыре койки, три из них заправлены по-походному и накрыты чехлами, как борта на консервации, и в этой пустоте можно было говорить в наушник хоть до подъема, никого не таясь. Напарница за лето прошла программу второго курса, всю, с опережением, о чем доложила мне тоном, каким докладывают о разгрузке: сухо и с перечнем. Учебные запросы она гнала по ночам с моего профиля, серые, аккуратные, неотличимые от запросов кадета, который не спит перед контрольной, и библиотечная система кампуса, я думаю, считала меня самым прилежным человеком в истории Академии. Если бы система знала, что прилежных нас двое и один из нас не числится, у нее бы перегорел какой-нибудь важный предохранитель. Но система не знала. Система вообще знала про меня удивительно мало, и я эту ее особенность берег, как берегут несущий шов.

В последнюю ночь третьей недели напарница подвела итоги моих каникул. Я лежал, смотрел в темный подволок, слушал, как дышит пустой кубрик, и получал резолюцию.

— Сводка за отчетный период, — сказала она голосом, в котором канцелярита было ровно столько, чтобы я расслышал издевку. — Отработано смен: одиннадцать. Починено единиц оборудования: семь, из них одна достопримечательность. Заработано: одиннадцать целых четыре десятых. Удержано системой за право быть заработанным: тридцать девять целых девять десятых. Каникулы: показатель восстановления кистей девяносто два процента. Показатель восстановления здравого смысла: запрошен, ответ не получен, повторяю запрос.

— Здравый смысл на консервации, — сказал я. — До осени.

— Отклонено. Осенью у тебя расписание, война и второй курс. Здравый смысл рекомендуется расконсервировать сейчас, в тихий сезон, пока запчасти дешевы.

Я хмыкнул в темноту. Она была права, как обычно, процентов на девяносто, и, как обычно, я собирался использовать оставшиеся десять на всю катушку.

А потом тихий сезон кончился. Кончился он не по календарю, до начала года оставалось еще полторы недели, а по расписанию пассажирских линий: в понедельник утром к пассажирскому терминалу кампуса пришел первый борт с материка, если можно так назвать метрополию, и привез первых возвращающихся. Я как раз шел мимо терминала к утренней развозке, в несуществующих перчатках, с расчетным листом за вторую половину месяца в кармане: к выдаче в конце месяца, чистыми, как и обещала кассирша, и на эти чистые у меня уже был сверстан план, буфер напарнице вперед, расходники, взнос в кубричную кассу к началу года. Бюджет у меня сверстан всегда, деньги в него только заселяются. Я остановился посмотреть на трап, потому что после месяца пустоты движение у терминала выглядело, как первая талая вода.

Первым по трапу сошел Крас.

Загорелый, отглаженный, отдохнувший так, как отдыхают люди, у которых слово «каникулы» есть в семейном словаре поколений с четырех. Под мышкой у него был планшет, новый, той серии, которую я видел только в каталогах, тонкий, как лист обшивки. Он шел по трапу легким шагом человека, вернувшегося на свою территорию, и меня он увидел сразу, издалека, как видят то, что искали глазами заранее.

Он не остановился. Проходя мимо, на те же полсекунды, на какие сбавляют шаг для короткой передачи, он повернул голову и сказал ровно, без нажима, как говорят о погоде на завтра:

— Осень, Форк. Я обещал.

И прошел дальше, к корпусам, а я остался стоять у терминала с ведомостью в кармане и со странным ощущением, что тихий сезон в доке кончился по всем магистралям сразу. Где-то на четвертом причале кашлянул кран. Я его понимал.

Глава 2

Небо по чайной ложке

Кампус наполнился обратно за двое суток.

Я наблюдал за этим процессом с интересом человека, который месяц смотрел на разобранный узел, а теперь присутствует при обратной сборке. Пассажирские борта подходили к терминалу по четыре в день, из каждого выгружалось сотни три человек вместе с багажом, загаром и историями, и здание Академии, месяц дышавшее ровно и низко, снова задышало, как положено казенному зданию под полной нагрузкой: с одышкой по столовой в часы приема пищи, с хрипом горячей воды к отбою и с той особой вибрацией четырех тысяч голосов, которую перестаешь слышать на третий день, потому что она становится тобой. Навесное вернулось и развесилось по местам. Несущее сделало вид, что никуда не отлучалось.

Дед перешел с девяти довольствующихся обратно на четыре тысячи за одну смену и без видимого усилия, как переключают редуктор. Я застал его в первый день полного зала, у раздачи, посреди грохота, пара и очереди длиной в учебный год, и не удержался, спросил, каково ему после месяца тишины. Дед положил мне порцию, посмотрел поверх очереди взглядом командира, принимающего пополнение, и сказал:

— Никак. Котел больше. Война та же.

Добавки он мне, между прочим, больше не клал: баланс сошелся, довольствующиеся прибыли в полном составе, и я из статьи «расход продукта» вернулся в статью «личный состав». Не скрою, в статье «расход продукта» кормили лучше.

Неделя по моему счету шла сорок первая. Счет недель я завел в первую же осень и бросать не собирался: во-первых, обещал себе, а себе я обещаю редко и стараюсь не срывать поставки; во-вторых, неделя, это единственная единица академического времени, которая не врет. Сутки врут расписанием, семестры врут отчетностью, а неделя честная, как шпангоут: семь дней, наряд, банный день. По шпангоутам меряют корпус, по неделям я меряю жизнь.

Была у меня и вторая система учета, локальная. На внутренней стороне люка нычки, ниже задрайки, приклеен ярлык моего собственного изготовления, выполненный по всем правилам имперского делопроизводства: наименование объекта не указано, дата ввода в эксплуатацию не указана, зато имеется аккуратная сетка поквартальных осмотров. В ту неделю я поставил в сетке пятую отметку. Пятый квартал объект состоял на балансе, не состоя при этом ни в одной описи Империи, и я считаю это лучшей аттестацией качества монтажа из возможных. Уголок ярлыка от времени отклеился и обвис. Я пожал его двумя пальцами, как жмут руку сослуживцу после долгой разлуки, и подклеил. Служим дальше.