Гизум Герко – Архитектура Переплетения: Путь Маяка (страница 3)

— Дима, держи Михаила! — крикнул я, перекрывая гул распада. — Лена, ко мне!

— Чем держать то?! — выкрикнула она.

— Всем, что осталось!

Она рванулась вперед, крепко схватив меня за запястье. Пальцы сомкнулись прямо на руке моего аватара. В этом жесте ощущалось больше смысла, чем во всех ошибках, которые сейчас выплевывал распадающийся интерфейс.

Снайдер подхватил слабеющего Михаила обеими руками. Бард попытался что-то возразить, но пол под нами страшно дернулся, и слова сорвались в короткий, злой выдох.

Роланд стоял за сворачивающимися золотыми линиями и смотрел на нас. В нем не было ярости обманутого босса. Так смотрит системный процесс, который не злится на зависшую задачу, а терпеливо ждет следующего цикла, чтобы продолжить начатое задание.

Перед самыми глазами вспыхнул сильно поврежденный фрагмент лога.

[ФРАГМЕНТ ЛОГА: 001]

[структура: не определена]

[формат: не определен]

[маршрут: принудительный]

Кроваво-красные строки не успели раскрыться полностью. Они только царапнули остатки интерфейса и остались где-то глубоко внутри, маленьким, очень острым осколком, который нам еще придется вытаскивать с кровью, если нас не разорвет по дороге в реал.

— Я предложил вам новый мир без всего этого, — сказал Роланд, и впервые в его голосе проступило нечто отдаленно похожее на усталость. Не человеческую, нет. Усталость совершенной машины, которую снова заставили ждать. — Мир без больных тел. Без страха потерять свое имя. Без попыток удержать то, что уже давно просит покоя. Но вы выбираете этот грязный шум и продолжаете называть его жизнью.

— Да, — сказал я, глядя, как мир под его ногами разлетается на куски. — Потому что этот шум дышит!

Аварийный сброс сработал.

Сетка с тошнотворным звуком выгнулась под нами, как натянутая ткань после резкого рывка снизу. Ледяной холод Светоча прошел через ладонь в кость. Урса сжала мое запястье до хруста. Дима грязно выругался, пытаясь удержать обмякшего Михаила. Золотые линии вокруг Роланда вытянулись в тончайшие оковы и опутали его в полупрозрачный кокон.

Серый мир схлопнулся в одну плоскую картинку. Где-то далеко за ее пределами меня наконец с размаху догнало давно забытое ощущение собственного физического тела: бешено колотящееся сердце, пересохшее горло, покрытая потом кожа и липкий, животный страх.

Нас не переносило в Этерию, а просто выбрасывало из песочницы в реал.

На последнем застывшем кадре я успел увидеть лицо Роланда. Он не выглядел побежденным, испуганным или отброшенным назад — лишь спокойно ждал, пока старая упрямая проверка закончит пересчет.

А потом серый каркас с оглушительным треском лопнул, и меня безжалостно вывернуло в ослепительный белый свет.

Глава 2: Белые комнаты

Не было никакого спасительного перехода, никакого плавного отключения нейроинтерфейса, к которому привыкаешь за долгие дни глубоких погружений в Этерию. Обычно штатный выход из игры напоминает медленное всплытие со дна бассейна: сначала возвращается чувство веса, затем приглушенные звуки реального мира мягко пробиваются сквозь системный эмбиент, и только потом, максимально аккуратно, гаснут тактильные паттерны аватара. Система бережет мозг пользователя. Система заботится о том, чтобы шок от возвращения в несовершенное, слабое человеческое тело был минимальным, чтобы вестибулярный аппарат успел перестроиться.

Но сейчас система не заботилась ни о чем. Меня грубо, без подготовки выплюнуло в реальность, словно забракованную деталь.

Мозг, еще секунду назад оперировавший миллионами байт виртуального ландшафта Ардена и песочницы, споткнулся о жесткий барьер черепной коробки.

Первым вернулся слух — не чистый цифровой звук с отсечкой фоновых шумов, а хаотичный, болезненный гул вентиляторов охлаждения, чей-то торопливый шаг по кафелю и противный, монотонный писк аварийного датчика. Веки казались склеенными плотным слоем тактильного геля. Попытка открыть глаза отозвалась режущей болью в висках.

Я рефлекторно попытался смахнуть набежавшую слезу, но правая рука не шевельнулась. Вместо этого в темноте перед глазами вспыхнула золотистая строка полностью не отключившегося интерфейса:

[Критический сбой адресации]

[Устройство ввода не найдено]

Мой разум по привычке послал команду на вызов лога ошибок, пальцы правой руки мелко дернулись в воздухе, пытаясь нащупать виртуальную сенсорную панель, но наткнулись лишь на холодный, скользкий пластик внутренней обшивки ложемента. Реальное тело не знало команд декомпиляции. Оно было тяжелым, неповоротливым и тупым. Гель медленно вытекал из ушных проходов, оставляя на шее холодные склизкие дорожки, а во рту стоял стойкий, химический вкус соды и перегретого фторопласта.

В легкие с силой ворвался пересушенный воздух. Он пах озоном от работающей на пределе серверной электроники, едким спиртом, нагретым пластиком и еще чем-то тошнотворным — смесью пота, железа и страха. Этот запах пропитывал любые, даже самые стерильные клинические отсеки НейроВертекса.

С резким шипением пневматики ушла вверх крышка капсулы. У ног лязгнули отстреливаемые фиксаторы, освобождая лодыжки и икры.

— Аварийный выход! Пульс сто сорок, идет жесткая тахикардия. Давление падает. Держите его, не давайте вставать!

Голос дежурного врача прозвучал над ухом сухо и обыденно. Словно он диктовал помощнику показания сломанного насоса, а не смотрел на человека, который минуту назад едва не стерся в Нулевой зоне. Руки в плотных латексных перчатках тяжело легли мне на плечи, прижали к ложементу.

Я попытался сесть, ожидая привычной реакции тела. Но мышцы, лишенные моторики аватара, отозвались изматывающей слабостью. Казалось, гравитация в палате превышает норму втрое. Икры свело судорогой. Я дернулся вызвать системные логи или чат группы — рефлекс после тысяч часов в Этерии, — но вместо интерфейса перед глазами плыли только слепые белые пятна от ламп.

— Лежите, Андрей Игоревич. Нейроконтур сброшен жестко. Не пытайтесь вставать, не удержите баланс, — врач навалился на меня всем весом, прижал обратно к холодной влажной обивке.

Я попытался вдохнуть, чтобы сказать ему убрать руки, но горло свело спазмом. Справа раздался звук, от которого по спине прошел холод. Хуже, чем мороз от Лунного Светоча. Долгий, надрывный, булькающий хрип человека, у которого не осталось сил даже на крик. Звук, с которым выходит последний кислород.

Я сжал зубы и оттолкнул врача. Меня качнуло, я едва не завалился обратно на спину, но рывка хватило, чтобы перекатиться на бок и свесить ноги на холодный кафель. Катетеры и датчики натянулись и с треском отлетели, оставив на предплечьях красные следы.

— Пациент покинул контур! — крикнул кто-то на заднем фоне.

Я проигнорировал крик. В соседней капсуле лежал Михаил Тарновский.

У его ложемента стояли трое медиков. Один, ругаясь сквозь зубы, вводил лекарство из шприца в катетер на покрытом испариной запястье барда.

Легенда. Бессмертный музыкант, способный вытащить рейд со дна преисподней. Здесь, под лампами клиники, не было сияющего барда с лютней за спиной. Тарновский мучительно задыхался. Худая грудная клетка вздымалась так часто, словно он бежал ультрамарафон. Пальцы скребли по краю капсулы, пытались зацепиться за пластик, как утопающий — за край спасательной шлюпки.

Аппарат искусственной вентиляции над его головой работал в прерывистом, захлебывающемся режиме, выдавая на узкий диодный экран ломаные красные зубцы. Двое ассистентов в глухих белых халатах судорожно пытались зафиксировать его плечи, но Михаил вырывался с какой-то дикой, судорожной силой. Это была не осознанная борьба за жизнь, а паническая реакция вегетативной системы, лишившейся управления. Его ногти, обломанные и испачканные темным проводящим лаком, скребли по гладкой поверхности пластиковой обшивки капсулы, оставляя на ней рваные серые полосы. Медный ободок фиксирующего обруча на его лбу нагрелся докрасна — датчики сканирования коры пытались переварить лавину хаотичных сигналов, которые Роланд слал в его мозг перед отключением.

— Держи голову! Фиксируй затылок, шею сломает! — крикнул один из врачей, наваливаясь грудью на судорожно выгнувшееся тело барда.

Я сделал шаг вперед, инстинктивно пытаясь протянуть руку и перехватить бьющуюся ладонь друга, но тяжелый санитар в синем халате бесцеремоно оттолкнул меня плечом назад, к моей капсуле.

— Отойдите, Андрей Игоревич! Не мешайте работать! Реанимационный набор номер четыре, быстро! Адреналин, две ампулы в центральный!

Серая координатная сетка Роланда сделала свое дело. Она не просто отменила статус персонажа. Она вытянула из Михаила остатки здоровья, которое до этого имитировала система жизнеобеспечения Ковчега. Роланд стирал не аватара — он рвал нейронные связи между сознанием и телом, превращая организм в пустую оболочку.

— Периферия не отвечает! — рявкнул старший медик, отбросив пустой шприц. — Б-4, живо! Кислород, сатурация падает!

Один из ассистентов с треском сорвал плотную полиэтиленовую упаковку с кислородной маски. Клапан манометра на баллоне отозвался резким, свистящим шием, выпуская струю сжатого холодного воздуха. Силиконовый купол с силой прижали к лицу Михаила, перекрывая его хриплый, прерывистый свист. Грудина барда судорожно поднялась еще дважды, ловя струю чистого газа, а затем обмякла, тяжело вдавившись в промятый ложемент. Прибор над его головой сменил частый тревожный писк на ровный, монотонный ритм, но эта стабильность была искусственной, машинной. Лицо Михаила под маской казалось восковым, серо-зеленым в холодном свете люминесцентных ламп.