Гилберт Кит Честертон – Неведение отца Брауна (страница 6)

Это был худощавый, хотя и несколько развязный человек, чисто выбритый, темноволосый и голубоглазый. Как и полагалось офицеру этого знаменитого полка блестящих неудачников и удачливых самоубийц, в его облике было нечто одновременно лихое и печальное. По рождению он был ирландским джентльменом и в юности близко знал семью Галлоуэев, а в особенности – Маргарет Грэм. Он покинул родину после некоего денежного краха и теперь подчеркивал свою полную свободу от британского этикета тем, что расхаживал в мундире, при сабле и шпорах. Когда он поклонился семье посла, лорд и леди Галлоуэй ответили сухим кивком, а леди Маргарет и вовсе отвела взгляд.

Но какими бы ни были старые причины, заставлявшие этих людей интересоваться друг другом, их именитый хозяин не проявлял к ним особого любопытства. Во всяком случае, никто из них не был в его глазах главным героем вечера. По особым причинам Валентен ожидал человека с мировой славой, с которым успел сблизиться во время своих громких расследований в Соединенных Штатах. Он ждал Юлиуса К. Брейна – того самого мультимиллионера, чьи колоссальные и даже подавляющие пожертвования на всевозможные экзотические культы давали столько поводов как для язвительных насмешек, так и для напускной серьезности в американских и английских газетах. Никто не мог толком понять, атеист ли мистер Брейн, мормон или приверженец «Христианской науки»; однако он готов был вливать деньги в любой духовный сосуд, лишь бы тот был новым и неиспытанным. Одной из его причуд было ожидание «американского Шекспира» – увлечение, требующее куда большего терпения, чем рыбная ловля. Он восхищался Уолтом Уитменом, но полагал, что некий Люк П. Таннер из Пэриса, штат Пенсильвания, куда «прогрессивнее» Уитмена. Ему нравилось всё, что казалось ему «прогрессивным». Валентена он тоже считал «прогрессивным», нанося тем самым префекту тяжкое оскорбление.

Массивное явление Юлиуса К. Брейна в гостиной стало столь же решительным событием, как звонок к обеду. Он обладал тем редким качеством, которым мало кто из нас может похвастаться: его присутствие было столь же внушительным, как и его отсутствие. Это был огромный человек, столь же тучный, сколь и высокий, облаченный в безупречно черный вечерний костюм без тени блеска – ни цепочки часов, ни кольца. Волосы у него были белые и гладко зачесанные назад, по-немецки; лицо – красное, свирепое и в то же время младенчески пухлое. Под нижней губой темнел единственный пучок волос, придававший этому в остальном почти детскому лицу нечто театральное и даже мефистофельское. Впрочем, гостям не пришлось долго разглядывать знаменитого американца: его опоздание уже превратилось в организационную проблему, и его немедленно препроводили в столовую под руку с леди Галлоуэй.

За исключением одного обстоятельства, Галлоуэи держались вполне приветливо и непринужденно. Пока леди Маргарет не брала под руку этого авантюриста О’Брайена, её отец оставался совершенно спокоен; а она и не помышляла об этом – она чинно вошла в залу под руку с доктором Симоном. Тем не менее старый лорд Галлоуэй был раздражен и почти груб. За обедом он еще соблюдал дипломатические приличия, но когда после сигар трое молодых людей – доктор Симон, священник Браун и злополучный О’Брайен, изгнанник в иностранном мундире, – разошлись кто к дамам, кто в зимний сад покурить, английский дипломат и вовсе позабыл о такте. Ежеминутно его жалило подозрение, что негодяй О’Брайен как-то подает знаки Маргарет; каким именно образом – он не брался и вообразить. Он остался за кофе с Брейном, седовласым янки, верившим во все религии сразу, и Валентеном, поседевшим французом, не верившим ни в одну. Они могли спорить друг с другом, но не могли увлечь его за собой. Через некоторое время эта «прогрессивная» словесная перепалка достигла такой степени скуки, что лорд Галлоуэй тоже поднялся и отправился в гостиную. Минут восемь он блуждал по длинным коридорам, пока не услышал высокий назидательный голос доктора, а затем глуховатый голос священника, за которым последовал общий смех. «Они, – вероятно, подумал он с проклятием, – тоже спорят о науке и религии». Но в ту самую секунду, когда он отворил дверь салона, он увидел лишь одно – вернее, заметил то, чего не было. Он увидел, что коменданта О’Брайена нет. И леди Маргарет тоже нет.

С досадой покинув гостиную так же стремительно, как недавно – столовую, он снова загрохотал шагами по коридору. Мысль о том, что нужно оградить дочь от этого ирландско-алжирского проходимца, стала в его сознании центральной и почти маниакальной. Когда он направился в дальнюю часть дома, где располагался кабинет Валентена, он с удивлением столкнулся с дочерью: она быстро прошла мимо с белым, презрительным лицом, что стало уже второй загадкой за вечер. Если она была с О’Брайеном, то где же сам О’Брайен? А если нет – где же была она? Со старческой и страстной подозрительностью он ощупью пробирался по темным переходам особняка и в конце концов обнаружил служебный выход, ведущий в сад. Луна своим изогнутым лезвием уже распорола и смела прочь последние лохмотья бури. Серебристый свет заливал каждый уголок сада. Высокая синяя фигура шагала через лужайку к двери кабинета; серебряный отблеск на отворотах мундира выдавал в ней коменданта О’Брайена.

Он исчез за стеклянными дверями, ведущими в дом, оставив лорда Галлоуэя в неописуемом состоянии – в ярости и полном замешательстве. Залитый синеватым и серебристым светом сад, подобно театральной декорации, словно дразнил его тем властным томлением, против которого восставала вся его светская власть. Изящный и широкий шаг ирландца раздражал лорда так, будто тот был его соперником, а не просто соискателем руки дочери; само сияние луны приводило его в бешенство. Он точно по волшебству оказался заперт в саду трубадуров, в сказочном мире Ватто; и, желая разогнать эти любовные нелепости хотя бы словом, он поспешил вслед за своим врагом. Вдруг он споткнулся о какое-то дерево или камень в траве; сперва он взглянул вниз с раздражением, но во второй раз – уже с острым любопытством. В следующее мгновение луна и высокие тополя стали свидетелями необычайного зрелища: пожилой британский дипломат мчался во всю прыть и истошно кричал – или, вернее, взревел на бегу.

На его хриплые вопли в дверях кабинета появилось бледное лицо доктора Симона – сверкающие очки и тревожные складки на лбу; он успел расслышать первые отчетливые слова вельможи. Лорд Галлоуэй кричал:

– Труп в траве! Окровавленный труп! О’Брайен в конце концов окончательно лишился рассудка!

– Нужно немедленно сообщить Валентену, – произнес доктор, когда лорд, запинаясь, рассказал всё, что успел разглядеть. – Хорошо еще, что он здесь.

И как раз в этот миг великий сыщик вошел в кабинет, привлеченный шумом. Любопытно было наблюдать его привычное преображение: вошел он с естественной озабоченностью хозяина дома, опасаясь, что кому-то из гостей или слуг стало дурно. Но когда ему сообщили о кровавой находке, вся его серьезность мгновенно сменилась деловитой сосредоточенностью, ибо это, каким бы внезапным и ужасным ни было событие, всё же оставалось его ремеслом.

– Странно, господа, – заметил он, поспешно направляясь с ними в сад, – я охотился за тайнами по всему свету, а теперь одна из них сама явилась ко мне на задний двор. Где именно это случилось?

Они пересекли лужайку уже с трудом, так как со стороны реки начал подниматься легкий туман; но под предводительством потрясенного Галлоуэя они нашли тело, лежавшее в густой траве, – тело рослого и широкоплечего человека. Он лежал ничком, так что видны были лишь его мощные плечи в черном сукне да крупная лысая голова с редкими прядями бурых волос, прилипших к черепу, точно мокрые водоросли. Из-под его лица выползал алый ручеек крови.

– По крайней мере, – произнес Симон с глубоким и странным выражением, – это не кто-то из наших.

– Осмотрите его, доктор, – довольно резко бросил Валентен. – Быть может, он еще жив.

Доктор наклонился.

– Он еще не совсем остыл, но, боюсь, мертв более чем окончательно, – ответил он. – Помогите мне его приподнять.

Они осторожно приподняли тело всего на дюйм от земли, и всякие сомнения в смерти несчастного развеялись сразу – самым страшным образом. Голова отделилась. Она была полностью отсечена от туловища; тот, кто перерезал несчастному горло, сумел перерубить и шею. Даже Валентен слегка содрогнулся.

– Для такого удара потребовалась бы сила гориллы, – пробормотал он.

Не без содрогания, хотя анатомические ужасы были ему не внове, доктор Симон поднял голову. Вокруг шеи и челюсти виднелись порезы, но лицо в целом осталось нетронутым. Это было тяжелое желтоватое лицо – одновременно впалое и одутловатое, с хищным носом и тяжелыми веками; лицо жестокого римского императора, в котором проглядывало нечто от восточного деспота. Присутствующие взирали на него с холодным недоумением. Об этом человеке нельзя было сказать ничего, кроме того, что под приподнятым телом блеснула белизна манишки, залитая багровым сиянием крови. Как и заметил доктор Симон, человек этот не принадлежал к их кругу. Однако он вполне мог собираться к ним присоединиться, так как был одет специально для торжественного вечера.