Гилберт Кит Честертон – Неведение отца Брауна (страница 5)

– Как, во имя всех преисподних, – вскричал Фламбо, – вы вообще узнали о браслетах с шипами?

– Ну, понимаете, моя маленькая паства… – произнес отец Браун, как-то бессмысленно приподняв брови. – Когда я служил викарием в Хартлпуле, у меня было трое прихожан с такими браслетами. Так что, раз уж я заподозрил вас с самого начала, я постарался сделать так, чтобы крест, в любом случае, остался в безопасности. Боюсь, мне пришлось за вами приглядывать. И в конце концов я увидел, как вы подменили пакеты. Тогда, понимаете ли, я подменил их обратно. А после оставил настоящий сверток позади.

– Оставили позади? – повторил Фламбо; впервые в его голосе прозвучало что-то иное, кроме торжества.

– Видите ли, дело было так, – продолжал маленький священник тем же бесхитростным тоном. – Я вернулся в ту лавку сладостей и спросил, не оставил ли я там пакет, а если вдруг оставил – не будут ли они так любезны отправить его по определенному адресу. Я, конечно, знал, что ничего не оставлял; но когда уходил во второй раз, я его уже оставил. Так что вместо того, чтобы бежать за мной с этим ценным свертком, они уже переслали его в Вестминстер, одному моему знакомому.

И затем он добавил с легкой грустью:

– Этому я тоже научился у одного бедняги в Хартлпуле. Он проделывал нечто подобное с дамскими сумочками, которые воровал на вокзалах, но теперь он ушел в монастырь. Да, знаете ли, волей-неволей узнаешь такие вещи, – прибавил он, вновь потирая голову тем же беспомощно-виноватым жестом. – Мы ничего не можем с этим поделать: мы – священники. Люди сами приходят и рассказывают нам обо всём.

Фламбо выхватил из внутреннего кармана сверток в коричневой бумаге и разорвал его в клочья. Внутри не оказалось ничего, кроме обрывков бумаги и свинцовых палочек. Он вскочил с яростным жестом и закричал:

– Не верю! Не верю, чтобы такой деревенский недотепа мог всё это провернуть. Я думаю, камни всё еще при вас, и если вы их не отдадите… что ж, мы здесь одни, и я заберу их силой!

– Нет, – просто сказал отец Браун и тоже поднялся, – силой вы их не возьмете. Во-первых, потому что у меня их действительно больше нет. А во-вторых, потому что мы здесь не одни.

Фламбо замер на полушаге.

– За тем деревом, – сказал отец Браун, указывая рукой, – стоят двое крепких полицейских и лучший сыщик в мире. Как они сюда попали, спрашиваете? Да я их привел, разумеется. Как именно? Что ж, если хотите, я расскажу. Господи боже мой, нам ведь приходится знать с два десятка подобных вещей, когда мы работаем в криминальной среде. Видите ли, я не был до конца уверен, что вы вор, а поднимать скандал, обвиняя одного из наших собратьев, было бы недопустимо. Поэтому я просто решил испытать вас – не выдадите ли вы себя чем-нибудь. Обычно человек поднимает шум, если находит в кофе соль; если же он молчит, значит, ему крайне важно остаться незамеченным. Я поменял местами соль и сахар – и вы промолчали. Обычно человек возмущается, если счет оказывается в три раза больше положенного. Если же он безропотно платит, значит, у него есть веская причина не привлекать к себе внимания. Я исправил ваш счет – и вы заплатили.

Мир, казалось, замер в ожидании, что Фламбо прыгнет, словно тигр. Но его словно удерживало какое-то заклятие; он был окончательно обезоружен неподдельным любопытством.

– Ну вот, – продолжал отец Браун с основательной ясностью, – раз вы не хотели оставлять полиции никаких следов, их должен был оставить кто-то другой. В каждом месте, куда мы заходили, я старался сделать что-нибудь такое, чтобы о нас говорили до самого вечера. Большого вреда я не причинил – плеснул супом на стену, рассыпал яблоки, разбил окно, – но я спас крест, а крест всегда должен быть спасен. К этому часу он уже в Вестминстере. Я, право, удивлен, почему вы не пресекли мои действия с помощью Ослиного Свиста.

– С помощью чего? – переспросил Фламбо.

– Я рад, что вы о нем не слышали, – сказал священник, поморщившись. – Это скверная штука. Я уверен, вы слишком порядочный человек для подобных методов. Я и сам не смог бы им противостоять даже с помощью Пятен – ноги уже не те.

– О чем вы, черт возьми, вообще говорите? – вырвалось у другого.

– А я-то полагал, что вы знакомы с Пятнами, – произнес отец Браун с приятным удивлением. – О, значит, вы еще не так далеко зашли!

– Да как вы вообще узнали про все эти мерзости? – вскричал Фламбо.

Тень улыбки скользнула по круглому, бесхитростному лицу его противника в сутане.

– Должно быть, потому, что я одинокий болван, – ответил он. – Неужели вам никогда не приходило в голову, что человек, который только и делает, что выслушивает подлинные людские прегрешения, вряд ли может остаться в неведении относительно человеческого зла? Но, по правде говоря, распознать в вас лжесвященника мне помогло нечто иное, также относящееся к моему призванию.

– Что именно? – спросил вор, едва не раскрыв рот от изумления.

– Вы ополчились на разум, – ответил отец Браун. – А это – скверное богословие.

И в тот самый миг, когда он повернулся, чтобы забрать свои вещи, из густой тени деревьев выступили трое полицейских. Фламбо был художником и в душе – истинным приверженцем честной игры. Он отступил на шаг и отвесил Валентену низкий, церемонный поклон.

– Поклонитесь не мне, mon ami, – прозвучал чистый, серебристый голос Валентена. – Давайте лучше поклонимся нашему учителю.

И оба они на мгновение замерли с непокрытыми головами, пока маленький священник из Эссекса растерянно моргал, пытаясь отыскать в траве свой зонт.

Тайный сад

Аристид Валентен, префект парижской полиции, задерживался к званому обеду, и некоторые гости прибыли раньше него. Впрочем, их любезно принимал Иван – верный слуга хозяина, старик со шрамом и лицом едва ли не столь же серым, как его усы; он неизменно бодрствовал за столом в прихожей, стены которой были сплошь увешаны оружием. Дом Валентена был, пожалуй, столь же самобытен и знаменит, как и его владелец. Это был старинный особняк с высокими стенами и стройными тополями, что едва не заглядывали в воды Сены; однако странность – а возможно, и главная полицейская ценность – его устройства заключалась в следующем: выйти во внешний мир можно было лишь через парадную дверь, охраняемую Иваном и его арсеналом. Сад был обширен и затейлив, и из дома в него вело множество выходов. Но из самого сада не было ни единого лаза в город; со всех сторон его обносила высокая, гладкая и неприступная стена, увенчанная устрашающими шипами. Весьма недурное пристанище для человека, которого поклялись отправить на тот свет добрых сто отъявленных головорезов.

Как объяснял гостям Иван, хозяин сообщил по телефону, что задержится минут на десять. На самом деле он улаживал последние формальности, связанные с казнями и прочими тягостными процедурами; и хотя эти обязанности были ему глубоко отвратительны, он всегда исполнял их с безукоризненной точностью. Будучи беспощадным в преследовании преступников, он проявлял удивительную мягкость в вопросах их наказания. С тех пор как он стал высшим авторитетом во французских – и во многом европейских – методах сыска, всё его огромное влияние честно употреблялось на смягчение приговоров и гуманизацию тюремной системы. Он принадлежал к числу великих французских вольнодумцев; и единственное, что в них порой смущает, – это их милосердие, которое веет холодом более лютым, чем сама справедливость.

Когда Валентен прибыл, он уже был в черном фраке и с красной розеткой Почетного легиона в петлице – элегантный господин с темной, тронутой сединой бородой. Он сразу прошел через весь дом в свой кабинет, окна которого выходили в сад. Дверь на террасу была открыта; тщательно заперев ящик стола, он на несколько секунд замер на пороге, глядя в ночную темень. Тонкий серп луны боролся с летящими клочьями бури, и Валентен смотрел на них с мечтательностью, редко свойственной столь научному складу ума. Быть может, у подобных натур случается некое духовное предчувствие величайшей задачи всей их жизни. Как бы то ни было, он быстро стряхнул с себя это почти мистическое настроение: он помнил, что опаздывает и гости уже в сборе. Одного взгляда в гостиную, куда он вошел, было достаточно, чтобы убедиться: по крайней мере, главного своего гостя он там пока не видит.

Зато он увидел всех прочих столпов этого небольшого общества. Там был лорд Галлоуэй, английский посол, – желчный старик с багровым, точно печеное яблоко, лицом и голубой лентой ордена Подвязки. Была леди Галлоуэй – стройная, сухопарая дама с серебряными волосами и тонким, надменным лицом. Была их дочь, леди Маргарет Грэм, – бледная и прелестная девушка с эльфийским личиком и волосами медного оттенка. Была герцогиня Мон-Сен-Мишель – черноглазая и статная – и две её дочери, столь же черноглазые и пышные. Был доктор Симон, типичный представитель французской науки: в очках, с острой каштановой бородкой и лбом, изборожденным теми параллельными морщинами, что служат карой за высокомерие, ибо возникают от привычки вечно приподнимать брови. Был и отец Браун из Кобхоула в Эссексе, с которым Валентен недавно познакомился в Англии. И, пожалуй, с бо́льшим интересом, чем на всех прочих, префект посмотрел на высокого человека в мундире, который поклонился чете Галлоуэй, не встретив с их стороны особой сердечности, и теперь в одиночестве подошел приветствовать хозяина. Это был комендант О’Брайен из Французского Иностранного легиона.