Гилберт Кит Честертон – Неведение отца Брауна (страница 3)

– Мы бы доехали в четыре раза быстрее на такси.

– Совершенно верно, – невозмутимо парировал его начальник, – если бы мы только знали, куда именно направляемся.

– Так куда же мы едем? – спросил тот, уставившись на него.

Валентен хмуро курил несколько секунд, затем, вынув сигарету изо рта, произнес:

– Когда знаешь, что именно человек делает, его нужно обогнать. Но если хочешь догадаться, что он замышляет, нужно держаться позади. Блуждай, когда он блуждает; останавливайся, когда он останавливается; двигайся так же медленно, как он. Тогда ты, быть может, увидишь то же, что увидел он, и поступишь так же, как поступил он. Нам остается лишь высматривать что-нибудь странное.

– Какого рода странность? – уточнил инспектор.

– Любого рода, – ответил Валентен и снова погрузился в упрямое молчание.

Жёлтый омнибус полз по северным дорогам, и казалось, этому пути не будет конца. Великий сыщик больше ничего не объяснял, и в его помощниках, вероятно, крепло молчаливое сомнение в разумности всей затеи. К тому же в них росло немое желание пообедать – время ленча давно миновало, а бесконечные дороги северных пригородов Лондона, казалось, вытягивались всё дальше, словно адская подзорная труба. Это было одно из тех путешествий, когда человек ежеминутно чувствует: ну вот, теперь-то он точно достиг края света, – а затем обнаруживает, что добрался лишь до окраины Тафнелл-парка. Лондон угасал в унылых кабаках и жалких зарослях, а затем непостижимым образом возрождался в сиянии главных улиц и шумных гостиниц. Казалось, будто проезжаешь через тринадцать разных вульгарных городов, едва соприкасающихся друг с другом. Но хотя зимние сумерки уже грозили окутать дорогу впереди, парижский сыщик сидел молча и настороженно, вглядываясь в фасады домов, скользивших по обеим сторонам. Когда они уже оставили позади Кэмден-таун, полицейские начали засыпать; по крайней мере, оба вздрогнули, когда Валентен вдруг вскочил, хлопнул каждого по плечу и крикнул кучеру, чтобы тот остановился.

Они, не вполне понимая причину, скатились по ступенькам на мостовую. Когда же они обернулись в поисках объяснений, то увидели, что Валентен торжествующе указывает на окно по левую сторону улицы. Это было большое окно, часть длинного фасада пышного, похожего на дворец трактира; та его секция, что предназначалась для респектабельной публики и была помечена надписью «Ресторан». Окно, как и прочие в этой гостинице, было из матового узорчатого стекла, но в самой его середине зиял большой чёрный пролом, похожий на звезду, застывшую во льду.

– Наконец-то наша примета! – воскликнул Валентен, размахивая тростью. – То самое место с разбитым окном.

– Какое окно? Какая примета? – спросил его старший помощник. – С чего вы взяли, что это имеет к ним хоть какое-то отношение?

Валентен едва не переломил свою бамбуковую трость от ярости.

– Доказательство! – вскричал он. – Боже мой, человек ищет доказательств! Да ведь, конечно, шансы двадцать к одному, что это не имеет к ним никакого отношения. Но что же нам ещё остается? Неужели вы не понимаете: либо мы цепляемся за один призрачный шанс, либо отправляемся домой спать?

Он с грохотом ворвался в ресторан, спутники последовали за ним. Вскоре они уже сидели за поздним ленчем у маленького столика, разглядывая изнутри звездообразную дыру в стекле. Впрочем, даже теперь она мало что им объясняла.

– Окно у вас, я вижу, разбили, – заметил Валентен официанту, расплачиваясь по счету.

– Да, сэр, – ответил тот, суетливо пересчитывая сдачу, к которой Валентен молча прибавил щедрые чаевые. Официант выпрямился с явным оживлением. – Ах да, сэр. Очень странная история.

– Вот как? Расскажите-ка, – попросил сыщик с деланным безразличием.

– Ну, зашли двое господ в черном, – начал официант, – из тех иностранных священников, что сейчас повсюду мелькают. Поели они скромно и тихо, один из них расплатился и вышел. Другой тоже собрался было уходить за приятелем, как вдруг я снова взглянул на сдачу и увидел, что он оставил мне почти втрое больше положенного. «Эй, – кричу я тому, что уже в дверях стоял, – вы слишком много заплатили». «Неужели?» – отвечает он совершенно спокойно. «Да», – говорю я и поднимаю счет, чтобы показать ему. И тут я просто лишился дара речи.

– То есть? – уточнил Валентен.

– А то, что я готов был бы поклясться на семи Библиях, что написал в счете четыре шиллинга. А смотрю – там совершенно отчетливо стоит четырнадцать.

– Ну? – воскликнул Валентен, подавшись вперед с горящими глазами. – Что дальше?

– А тот священник у двери говорит себе преспокойно: «Прошу прощения, что перепутал ваши счета, но это пойдет на покрытие окна». «На какого еще окна?» – спрашиваю я. «На то, которое я сейчас разобью», – отвечает он и, взмахнув зонтом, разносит это несчастное стекло вдребезги.

Все трое разом воскликнули, а инспектор пробормотал себе под нос:

– Мы что, преследуем сбежавших сумасшедших?

Официант продолжал, явно наслаждаясь нелепостью рассказа:

– Я так оторопел, что и шевельнуться не успел. Этот человек вышел и присоединился к своему другу за углом. После чего оба так быстро припустили вверх по Буллок-стрит, что я не смог их нагнать, хоть и обежал ради этого все окрестные заведения.

– Буллок-стрит, – повторил сыщик и ринулся в этот проулок так же стремительно, как и та странная пара, за которой он гнался.

Дальше их путь лежал по однообразным кирпичным улицам, напоминающим туннели; по местам, где почти не было огней и окон, словно выстроенным из одних только глухих задних стен. Сумерки сгущались, и даже лондонским полицейским было бы непросто определить направление. Однако инспектор был почти уверен, что в итоге они выйдут к окраине Хэмпстед-Хита.

Внезапно одно выпуклое окно, залитое газовым светом, прорезало синеву сумерек, словно яркий фонарь. Валентен остановился перед маленькой, крикливо раскрашенной лавкой сладостей. После мгновенного колебания он вошел внутрь. С предельной серьезностью он замер среди пестрых кондитерских соблазнов и с нарочитой тщательностью купил тринадцать шоколадных сигар. Было ясно, что он готовит повод для разговора, однако вступление ему не потребовалось.

Сухопарая пожилая дама, стоявшая за прилавком, поначалу отнеслась к его элегантному виду с привычной настороженностью; но когда увидела за его спиной синий мундир инспектора, глаза ее словно проснулись.

– О, – проговорила она, – если вы по поводу того свертка, я его уже отослала.

– Свертка? – переспросил Валентен; теперь настала его очередь недоуменно смотреть на собеседницу.

– Я имею в виду сверток, который оставил тот священник… ну, этот господин.

– Ради всего святого, – произнес Валентен, впервые обнаружив в голосе неподдельную жажду подробностей и подаваясь вперед, – ради бога, расскажите нам в точности, что именно здесь произошло.

– Ну, – начала женщина с легким колебанием, – священники зашли сюда с полчаса назад, купили мятных леденцов, немного поговорили и направились в сторону Пустоши. Но мгновение спустя один из них вбегает обратно и спрашивает: «Я здесь ничего не оставлял?» Я всё осмотрела, ничего не нашла; тогда он говорит: «Ничего страшного, но если он вдруг найдется, пожалуйста, отошлите его по этому адресу», – и оставил мне адрес и шиллинг за беспокойство. И ведь правда, хотя мне казалось, что я уже всё проверила, позже я наткнулась на сверток в коричневой бумаге и отправила его, куда он велел. Сейчас я адреса уже не помню – где-то в Вестминстере. Но поскольку вещь, судя по всему, была очень важной, я подумала, что полиция явилась именно за ней.

– Совершенно верно, – коротко бросил Валентен. – Хэмпстед-Хит отсюда далеко?

– Прямо по этой дороге минут пятнадцать, – ответила женщина, – и вы выйдете на открытое место.

Валентен пулей вылетел из лавки; прочие сыщики припустили следом неохотной рысцой.

Улица, по которой они шли, была такой узкой и тенистой, что, когда они внезапно оказались на открытом просторе под огромным небом, их поразило, насколько вечер всё еще светел и ясен. Безупречный купол павлиньей зелени тонул в золоте на фоне чернеющих деревьев и темно-лиловых далей. Сияние этой зелени было ровно такой глубины, чтобы высветить кристальными искрами одну-две звезды. Весь остаток дня лежал золотистым отблеском на кромке Хэмпстеда и той знаменитой впадины, которую называют Долиной Здоровья. Праздные гуляющие, обычно бродящие в этих краях, еще не разошлись окончательно; кое-где на скамейках виднелись бесформенные силуэты парочек, а издалека то и дело доносился девичий визг над качелями. Великолепие небес становилось всё темнее и глубже над величавой пошлостью людской суеты; и Валентен, остановившись на склоне и вглядываясь в долину, увидел то, что искал.

Среди темных, рассыпающихся вдали групп была одна особенно черная, которая не распадалась – группа из двух фигур в священническом облачении. Хотя они казались крошечными, словно насекомые, Валентен видел, что одна из них заметно меньше другой. И хотя вторая фигура держалась сутуло, по-ученому, и выглядела неброско, было ясно, что этот человек значительно выше шести футов. Сыщик стиснул зубы и зашагал вперед, нетерпеливо вращая тростью. Когда расстояние сократилось и две черные фигуры словно увеличились под линзой гигантского микроскопа, он различил еще кое-что – нечто такое, что поразило его и в то же время было им словно предчувствовано. Кем бы ни был высокий священник, в личности низенького сомневаться не приходилось. Это был его знакомый из гарвичского поезда – тот самый коренастый эссекский кюре, которого он предостерегал насчет свертков в коричневой бумаге.