Гилберт Кит Честертон – Неведение отца Брауна (страница 10)

И если бы – продолжая ту же цепь невероятных допущений – вы столкнулись с кротким и усердным маленьким священником по имени отец Браун и спросили его, какую удачу он считает самой необычайной в своей жизни, он, вероятно, ответил бы, что его лучшим «уловом» стало происшествие в отеле «Вернон». Там он предотвратил преступление и, быть может, спас душу, просто прислушиваясь к звукам шагов в коридоре. Он, пожалуй, немного гордится этой своей дерзкой и чудесной догадкой и, возможно, даже сослался бы на нее. Но поскольку совершенно невероятно, чтобы вы когда-либо поднялись достаточно высоко в свете и отыскали «Двенадцать истинных рыбаков», либо опустились достаточно низко в трущобы преступного мира и встретили отца Брауна, боюсь, вы никогда не услышите этой истории, если не узнаете её от меня.

Отель «Вернон», в котором «Двенадцать истинных рыбаков» устраивали свои ежегодные обеды, был заведением, какое могло возникнуть лишь в недрах олигархического общества, почти обезумевшего на почве хороших манер. Это был парадоксальный продукт – «эксклюзивное» коммерческое предприятие. То есть заведение, которое извлекало прибыль, не завлекая клиентов, а, напротив, отталкивая их. В самом сердце власти денег торговцы становятся достаточно хитрыми, чтобы оказаться более прихотливыми, чем сами клиенты. Они нарочно создают трудности, чтобы их богатые и пресыщенные посетители тратили деньги и дипломатические усилия на преодоление этих преград. Появись в Лондоне модный отель, куда не пускали бы никого ниже шести футов ростом, высший свет безропотно составлял бы компании исключительно из высоких мужчин, чтобы иметь возможность там обедать. Будь в городе дорогой ресторан, который по капризу хозяина открывался бы лишь по четвергам после полудня, в это время он был бы переполнен.

Отель «Вернон» располагался как бы невзначай на углу одной из площадей в Белгравии. Это был маленький и весьма неудобный отель. Но сами его неудобства считались стенами, ограждающими избранный класс. Одно неудобство, в частности, признавалось жизненно важным: в заведении одновременно могли обедать лишь двадцать четыре человека. Единственным большим столом был знаменитый стол на террасе, расположенный под открытым небом на своего рода веранде, выходившей в один из самых изысканных старых садов Лондона. Поэтому даже эти двадцать четыре места можно было занять лишь в теплую погоду; а то, что удовольствие становилось еще более трудно доступным, делало его еще желаннее. Нынешним владельцем отеля был человек по фамилии Левер; он заработал на этом почти миллион, именно затрудняя вход в свое заведение. Разумеется, эту ограниченность размаха он сочетал с величайшей тщательностью исполнения. Вина и кухня здесь и впрямь были не хуже лучших в Европе, а манера прислуги в точности отражала устойчивое настроение английской аристократии. Хозяин знал каждого из своих официантов как свои пять пальцев; всего их было пятнадцать. Стать членом парламента было куда легче, чем официантом в этом отеле. Каждого из них обучали грозному безмолвию и плавности движений, словно они были лакеями в доме пэра. По существу, на каждого джентльмена, обедавшего там, приходилось по меньшей мере по одному служителю.

Клуб «Двенадцати истинных рыбаков» не согласился бы обедать ни в каком ином месте, так как настаивал на абсолютном уединении и пришел бы в полное расстройство при мысли, что в том же здании обедает кто-то еще. Во время ежегодного обеда было заведено выставлять все сокровища клуба, как в частном доме, особенно знаменитый набор ножей и вилок для рыбы, служивший своего рода знаком отличия этого общества: каждый предмет был искусно вычеканен из серебра в форме рыбы, и в рукоять каждого была вправлена крупная жемчужина. Их всегда подавали к рыбному блюду, а оно неизменно было самым великолепным на этом роскошном пиру. У клуба имелось множество церемоний и обрядов, но не было ни истории, ни цели; именно в этом и заключался его подлинный аристократизм. Чтобы быть одним из Двенадцати рыбаков, не требовалось быть кем-то особенным; просто если вы изначально не принадлежали к определенному кругу людей, вы даже не слышали об их существовании. Клуб существовал двенадцать лет. Его президентом был мистер Одли, а вице-президентом – герцог Честер.

В тот самый вечер, о котором идет речь, председательствовал один герцог, в гостях был другой – очень старый, и еще один – очень молодой. Последний был не только молод, но и весьма жизнерадостен, и его смех, разносившийся над столом на террасе, казался почти кощунством среди тяжелой торжественности этой чинной трапезы. Молодой герцог Честер был из тех людей, что с редкой простотой несут на себе бремя богатства и знатности; он смеялся над всем на свете, даже над собственным клубом. Полковник Паунд, напротив, сидел суровый, сухой и мрачный, с длинным лицом и черными усами, напоминая скорее старого наемника, нежели члена столь избранного братства. Президент, мистер Одли, являл собой иной тип английского вельможи – хорошо упитанный, гладкий, добродушный аристократ, в котором безупречное воспитание почти полностью вытеснило личность. Над всем этим великолепием сияли огни, серебро, стекло, белизна скатертей и бледная зелень старого сада за перилами террасы.

Отец Браун, разумеется, принадлежал к совершенно иному миру. Он попал туда случайно и окольными путями, как это нередко с ним бывало. Один знатный католик, покровительствовавший благотворительному фонду, попросил его спешно составить краткий отчет о делах прихода. Поскольку этот вельможа должен был обедать в «Верноне», мистер Левер, после долгих внутренних колебаний, согласился потерпеть священника в одном из боковых помещений полчаса, пока тот будет писать. Положение было неловким не только потому, что священник не подходил этому кругу, но и потому, что выглядел он более чем скромно, а его одежда была забрызгана грязью; мельком увидев его издали, кто-нибудь из членов клуба мог бы счесть это настоящим скандалом. Наконец мистер Левер придумал способ скрыть, если не вовсе устранить, это досадное присутствие. Когда вы входите – а вы никогда не войдете – в отель «Вернон», вы проходите по короткому коридору, украшенному потемневшими, но внушительными картинами, и попадаете в главный вестибюль с гостиной. Оттуда направо ведут коридоры к общим залам, а налево – такой же проход к кухне и служебным помещениям. Сразу слева находится стеклянная контора, примыкающая к гостиной – дом внутри дома, вроде старинного буфета. В этой конторе сидел представитель владельца, так как в этом заведении никто не показывался лично, если мог этого избежать. А чуть дальше по пути в служебную часть располагалась мужская гардеробная – последний рубеж владений джентльменов. Между конторой и гардеробной имелась маленькая отдельная комната без иного выхода, которую хозяин иногда использовал для деликатных дел – например, чтобы одолжить герцогу тысячу фунтов или отказать ему в шести пенсах. И великолепная терпимость мистера Левера проявилась в том, что он разрешил этому священному месту быть около получаса оскверняемым простым священником, который скрипел пером над листком бумаги. Рассказ, который записывал отец Браун, вероятно, был куда лучше этого; только миру он уже не станет известен. Я могу лишь сказать, что он был почти столь же пространным, а последние несколько абзацев были в нем самыми скучными и наименее увлекательными.

И вот как раз к тому времени, когда он дошел до этих последних строк, мысли священника начали понемногу рассеиваться, а его природные чувства, обычно весьма острые, стали пробуждаться. Надвигался час сумерек и обеда; его собственная забытая комнатка оставалась без света, и, быть может, сгущающаяся темнота, как это иногда случается, обострила слух. Пока отец Браун дописывал последнюю и наименее существенную часть своего документа, он вдруг заметил, что пишет в такт повторяющемуся за дверью звуку – так порой невольно подстраиваешь мысли под ритм идущего поезда. Придя в себя, он понял, что слышит всего лишь звук чьих-то шагов, что для отеля было делом вполне обыденным. И всё же он уставился в потемневший потолок и продолжал слушать. Несколько секунд он слушал рассеянно; затем поднялся и стал вслушиваться внимательно, чуть склонив голову набок. После чего снова сел и обхватил голову руками, теперь уже не просто слушая, а пытаясь осмыслить услышанное.

Шаги снаружи в каждое отдельное мгновение были совершенно обычными – такими, какие можно услышать в любом отеле; и все же, если воспринимать их целиком, в них чувствовалось нечто крайне странное. Никаких иных звуков не доносилось. В доме и без того всегда царила глубокая тишина, поскольку немногочисленные постояльцы сразу расходились по своим комнатам, а вышколенным официантам вменялось в обязанность оставаться невидимыми, пока их не позовут. Трудно было вообразить место, где было бы меньше поводов ожидать чего-то подозрительного. Однако эти шаги были настолько причудливы, что невозможно было понять, естественны они или нет. Отец Браун следил за ними, постукивая пальцем по краю стола, точно человек, подбирающий мелодию на рояле.