Гилберт Честертон – Все рассказы об отце Брауне (страница 154)

— Не кажется ли вам, — вдруг спросил он, — что ваши утверждения о попытках влезть в шкуру преступника могут сделать человека снисходительным к преступлениям?

Отец Браун сел прямо и отрывисто заговорил:

— Я знаю, что все обстоит как раз наоборот. Это решает проблему греха и времени его совершения. И дает возможность покаяться заранее.

В воздухе повисло молчание. Американец смотрел на высокую крутую крышу, нависавшую над доброй половиной дворика. Хозяин, не шевелясь, глядел на огонь. Снова раздался голос священника, но звучал он иначе, как будто откуда-то снизу.

— Есть два способа отвратить дьявола, — произнес он, — и разница между ними являет собой глубочайшее противоречие в современной религии. Первый — ужасаться ему, потому что он далеко. Второй — потому что он близко. Ни одна добродетель и ни один порок так друг от друга не далеки, как эти две стези.

Ему не ответили, и он продолжал так же веско, будто ронял слова, как капли расплавленного свинца:

— Вы можете считать преступление ужасным, потому что никогда бы не смогли его совершить. Я называю его ужасным, потому что смог бы. Вы думаете о нем, как об извержении Везувия, однако оно не так ужасно, как если бы загорелся этот дом. Если бы здесь внезапно появился преступник…

— Если бы тут внезапно появился преступник, — с улыбкой сказал Чейз, — то вы, по-моему, были бы с ним чрезмерно снисходительны. Вы бы наверняка начали ему говорить, что вы сами преступник, и объяснять, что для него совершенно естественно обчистить карманы отца или перерезать глотку матери. Откровенно говоря, это нелогично. Думаю, куда логичнее заявить, что ни один преступник никогда не исправится. Достаточно легко теоретизировать и строить гипотезы, но ведь все мы знаем, что говорим на ветер. Сидя в милом и уютном доме мсье Дюрока, уверенные в своей добропорядочности и прочем, мы театрально щекочем себе нервы разговорами о ворах, убийцах и загадках их душ. Однако те, кому приходится иметь дело с настоящими ворами и убийцами, вынуждены обращаться с ними совершенно по-другому. Мы в полной безопасности сидим у огня и знаем, что дом не горит. Мы знаем, что здесь нет преступников.

И тут мсье Дюрок, которого упомянул американец, медленно поднялся от так называемого огня, и его огромная тень, казалось, заслонила все вокруг, став темнее даже ночного неба у них над головами.

— Здесь есть преступник, — проговорил он, — и это я. Я — Фламбо, и за мной по-прежнему охотится полиция обоих полушарий.

Американец продолжал смотреть на него застывшим сверкающим взглядом, не в силах ни шевельнуться, ни выговорить хоть слово.

— В моем признании нет ничего мистического, метафорического или искупительного, — продолжал Фламбо. — Двадцать лет я крал вот этими руками, двадцать лет я бегал от полиции вот этими ногами. Надеюсь, вы признаете, что мои деяния были осмысленными. Надеюсь, вы признаете, что судившие и ловившие меня действительно боролись с преступниками. Думаете, я не знаю, как они хулили и осуждали преступников? Разве я не слушал проповеди праведников и не видел холодных глаз уважаемых граждан? Разве меня не поучали и не наставляли высоким и пафосным слогом? Разве не спрашивали, как можно кому-то так низко пасть, не говорили, что ни один достойный человек и помыслить не может о том, чтобы погрузиться в такую бездну порока? Вы думаете, все эти речи вызывали у меня что-то кроме смеха? Только мой друг сообщил мне, что знает, почему я краду. И с того дня я не украл ни гроша.

Отец Браун протестующе поднял руку, а Грэндисон Чейз с присвистом выдохнул.

— Я сказал вам истинную правду, — проговорил Фламбо, — и теперь вам решать, выдать меня полиции или нет.

Воцарилось глубокое молчание, нарушаемое лишь негромким смехом детей Фламбо из высокого темного дома да еще чавканьем и хрюканьем свиней из скрытого в сумерках хлева. Его прервал громкий звенящий голос с нотками обиды. Сказанное Чейзом могло бы удивить тех, кому незнаком сентиментальный американский дух, и то, сколь близок он, несмотря на кажущийся очевидным контраст, испанскому рыцарству.

— Мсье Дюрок, — довольно натянуто начал американец, — надеюсь, за весьма продолжительное время мы успели с вами подружиться, и мне было бы весьма обидно предположить, что вы считаете меня способным на подобный поступок, пока я пользовался вашим гостеприимством и расположением вашего семейства лишь потому, что вы изволили по своей воле посвятить меня в некоторые детали вашей биографии. А когда вы заговорили в защиту своего друга… Увольте, сэр. Не могу представить, что в подобных обстоятельствах один джентльмен может донести на другого. Куда лучше стать грязным сикофантом и торговать людской кровью. В данном случае!.. Могли бы вы представить себе такого Иуду?

— Я мог бы попытаться, — произнес отец Браун.

Скандальное происшествие с отцом Брауном

Скандальное происшествие с отцом Брауном[143]

Было бы нечестно, повествуя о приключениях отца Брауна, умолчать о той скандальной истории, в которую он оказался однажды замешан. И по сей день есть люди — наверное, даже среди его прихожан, — утверждающие, что имя его запятнано. Случилось это в Мексике, в живописной придорожной гостинице с несколько сомнительной репутацией, как выяснилось позже. По мнению некоторых, в тот раз пристрастие к романтике и сочувствие человеческим слабостям толкнули отца Брауна на совершенно безответственный и даже безнравственный поступок. Сама по себе история очень проста, своей простотой-то она и удивительна.

Троя погибла из-за Елены, этот же прискорбный случай произошел по вине прекрасной Гипатии Поттер.

Американцы отличаются особым талантом (который европейцы не всегда умеют ценить) создавать авторитеты снизу, так сказать, по инициативе широкой публики. Как все хорошее на свете, такой порядок имеет свои светлые стороны; одна из них, уже отмеченная мистером Уэллсом и другими, состоит, например, в том, что человек может пользоваться влиянием, не занимая при этом никакого поста. Красивая женщина играет роль некоронованной королевы, даже если она не кинозвезда и не стопроцентная американка по Гибсону. И вот среди красавиц, имевших счастье — или несчастье — быть у всех на виду, оказалась некая Гипатия Хард. Она уже прошла подготовку под картечью цветистых комплиментов в разделах светской хроники местных газет и достигла положения особы, у которой стремятся получить интервью настоящие журналисты.

Очаровательно улыбаясь, она успела высказаться о Войне и Мире, о Патриотизме и Сухом законе, об Эволюции и Библии. Ни один из этих вопросов не затрагивал основ ее популярности, да и трудно, пожалуй, сказать, на чем она, собственно, основывалась, эта ее популярность. Красота и богатый папаша — не редкость у нее на родине, но в ней было еще что-то особо притягательное для блуждающего ока прессы. Почти никто из поклонников в глаза ее не видел и даже не надеялся увидеть, и ни один не рассчитывал извлечь для себя пользу из доходов ее отца. Ее популярность была просто романтической легендой, современным субститутом мифологии, и на этом фундаменте впоследствии выросла другая романтическая легенда, более красочная и бурная, героиней которой предстояло ей стать и которая, как думали многие, вдребезги разнесла репутацию отца Брауна, а также и некоторых других людей.

Те, кому американская сатира дала прозвище «сестер-плакальщиц»[144], вынуждены были принять — одни восторженно, другие покорно — ее брак с одним весьма достойным и всеми уважаемым бизнесменом по фамилии Поттер. Считалось позволительным даже называть ее иногда миссис Поттер, при этом само собой разумелось, конечно, что ее муж — всего только муж миссис Поттер.

И тут разразился большой скандал, превзошедший самые заманчивые опасения ее недругов и друзей. Имя Гипатии Поттер стали связывать с именем некоего литератора, проживавшего в Мексике, американца по подданству, но весьма латинского американца по духу. К сожалению, его пороки, как и ее добродетели, всегда служили лакомой пищей для газетных репортеров. Это был не кто иной, как прославленный — или обесславленный — Рудель Романес, поэт, чьи книги завоевали всемирную популярность благодаря изъятиям из библиотек и преследованиям со стороны полиции. Как бы то ни было, но ясная и мирная звезда Гипатии Поттер блистала теперь на небосводе в непосредственной близости с этой кометой. Он действительно походил на комету, поскольку был волосат и горяч, первое явствовало из портретов, второе — из стихов. И как всякая комета, он обладал разрушительной силой: за ним в виде огненного хвоста тянулась цепь разводов, что одни объясняли его успехами в роли любовника, а другие — провалами в роли мужа. Гипатии приходилось нелегко.

Человек, который должен на глазах у публики вести безупречную личную жизнь, испытывает свои трудности — чувствует себя манекеном в витрине, где для всеобщего обозрения оборудован уютный домашний уголок. Газетные репортеры публиковали какие-то туманные фразы относительно Великого Закона Любви и Высшего Самовыражения. Язычники ликовали. «Сестры-плакальщицы» допустили в своих комментариях нотку романтического сожаления, у некоторых из них — наиболее закаленных — даже хватило смелости процитировать строки из известного стихотворения Мод Мюллер о том, что на свете нет слов печальнее, чем «Это могло бы быть…». А мистер Эгер П. Рок, ненавидевший «сестер-плакальщиц» праведной лютой ненавистью, заявил, что по данному поводу он полностью солидарен с Брет-Гартом, предложившим свой вариант известного стихотворения: