Гилберт Честертон – Все рассказы об отце Брауне (страница 112)

— Скажу, что я агностик, — ответил отец Браун.

— Чушь! — нетерпеливо воскликнул Эйлмер. — Ваше дело — верить во всякие штучки.

— Ну, в некоторые вещи я, конечно же, верю, — согласился отец Браун. — И поэтому, разумеется, не верю в другие.

Эйлмер подался вперед и впился в священника пристальным и напряженным взглядом, будто гипнотизер.

— Вы верите в них, — заговорил он. — Вы во все верите. Мы все во все верим, даже если все отрицаем. Отрицатели верят. Неверующие верят. Разве вы в глубине души не чувствуете, что все противоречия вовсе не противоречат друг другу, что есть космос, вмещающий их всех? Душа странствует по звездному колесу, и все возвращается. Возможно, мы со Стрейком боролись в других ипостасях — зверь со зверем, птица с птицей. Быть может, мы станем бороться вечно. Но, поскольку мы ищем друг друга и нужны друг другу, то даже наша вечная ненависть есть вечная любовь. Добро и зло вертятся в колесе, которое одно-единственное. Других — нет. Разве вы в глубине души не осознаете, разве вы не верите помимо всех ваших вер, что существует лишь одна реальность, а мы — ее тени? Что все сущее — лишь различные выражения одного: сердцевины, где люди претворяются в Человека, а Человек — в Бога?

— Нет, — ответил отец Браун.

За окном начали спускаться сумерки. Настал тот час, когда укрытая снегом земля становится ярче неба. В наполовину зашторенное окно отец Браун смутно разглядел стоящую на крыльце у парадной двери рослую человеческую фигуру. Неторопливо переведя взгляд на доходящее до пола двустворчатое окно, через которое он попал в комнату, священник и за ним увидел две неподвижных фигуры. Внутренняя дверь с красными стеклами была чуть приоткрыта, и за ней виднелись краешки двух длинных теней, искаженных и изломанных в вечернем свете, но все же походивших на карикатурные изображения людей. Доктор Бойн выполнил переданную отцом Брауном по телефону просьбу. Дом окружен.

— Что толку говорить «нет»? — не унимался хозяин, по-прежнему смотря на священника гипнотизирующим взглядом. — Вы собственными глазами наблюдали эпизод этой извечной драмы. Вы видели угрозу Джона Стрейка уничтожить Арнольда Эйлмера посредством черной магии. Вы видите перед собой живого Арнольда Эйлмера, который с вами говорит. И все же вы не верите.

— Нет, не верю, — ответил отец Браун и встал со стула, словно собираясь уходить.

— Отчего же? — спросил хозяин.

Священник лишь чуть-чуть повысил голос, однако слова его, словно колокольный звон, эхом отдались в каждом углу комнаты.

— Оттого, что вы — не Арнольд Эйлмер, — произнес он. — Я знаю, кто вы. Вас зовут Джон Стрейк, и вы убили последнего из братьев, который лежит на снегу в саду.

В глазах у Стрейка вокруг радужек проступили белые колечки. Вытаращив глаза, он прилагал последние отчаянные усилия загипнотизировать оппонента и подчинить его своей воле. Потом он внезапно дернулся в сторону. В этот момент у него за спиной открылась дверь, и рослый детектив в штатском тихонько положил ему руку на плечо. В другой руке он сжимал револьвер. Стрейк обвел комнату безумным взглядом и увидел стоящих по углам полицейских в штатском.

В тот вечер отец Браун долго беседовал с доктором Бойном о постигшей семейство Эйлмеров трагедии. К тому времени в деле не осталось никаких неясностей, поскольку Джон Стрейк сознался в своих преступлениях. Точнее, хвастался своими победами. По сравнению с тем, что он достиг цели всей своей жизни, убив последнего из братьев Эйлмер, все остальное, включая собственную жизнь, было ему совершенно безразлично.

— Он своего рода мономан, одержимый одной навязчивой идеей, — сказал отец Браун. — Больше его ничего не интересует, в том числе никакие новые убийства. Этим я ему обязан, потому что утешался подобной мыслью все время, что провел рядом с ним. Вам, несомненно, приходило в голову, что вместо того, чтобы придумывать дикие и замысловатые истории о крылатых вампирах и серебряных пулях, он вполне мог всадить в меня самую обыкновенную свинцовую пулю и спокойно скрыться. Уверяю вас, я не один раз об этом подумал.

— Интересно, почему он этого не сделал? — задумчиво произнес Бойн. — Не понимаю. Впрочем, я пока еще ничего не понимаю. Как же вы все-таки это раскрыли, и что вы вообще раскрыли?

— О, я получил от вас много ценных сведений, — скромно ответил отец Браун. — Особенно важной оказалась одна деталь. Я имею в виду ваше замечание о том, что Стрейк — очень изобретательный лгун, демонстрирующий богатое воображение и недюжинное присутствие духа, когда преподносит свои измышления. Сегодня днем эти качества ему очень понадобились, и Стрейк оказался на высоте. Вероятно, его единственная ошибка состояла в том, что он обратился к сверхъестественному, решив, что раз я священник, то поверю во что угодно. Так думают очень многие.

— Ничего не понимаю, — недоуменно произнес врач. — Вам лучше рассказать с самого начала.

— Все началось с халата, — заговорил отец Браун. — То была одна из лучших маскировок, что мне доводилось встречать. Когда вы видите в комнате человека в халате, то априори считаете, что он у себя дома. Я и сам так решил, однако потом начались странности. Когда Стрейк снял со стены пистолет, он рассматривал его на расстоянии вытянутой руки, как если бы хотел убедиться, что оружие не заряжено. Разумеется, он знал бы, заряжены его собственные пистолеты или нет. Меня насторожило, как он искал бренди, едва не опрокинув аквариум с рыбками. У человека, чей дом украшает такая хрупкая вещь, автоматически вырабатывается привычка ее обходить. Однако все это могло быть лишь плодом моей фантазии, главное же заключалось вот в чем. Он вышел из коридора с двумя дверьми: одна ведет в сад, другая — в комнату. Я решил, что это дверь в спальню, откуда он вышел. Взявшись за ручку, я обнаружил, что дверь заперта. Мне это показалось странным, и я заглянул в замочную скважину. Комната была совершенно пуста — ни кровати, ничего. Значит, Стрейк пришел не из этой комнаты, а с улицы. Когда я в этом убедился, то сложил для себя всю картину.

Бедный Арнольд Эйлмер, несомненно, спал наверху, да и жил, наверное, там же. Он в халате спустился по лестнице и вышел в дверь с красными стеклами. В конце коридора он увидел своего врага — во всем черном на фоне зимнего неба. Его взору предстал высокий бородатый человек в широкополой шляпе и просторном черном плаще. После он почти ничего не увидел. Стрейк бросился на него, затем задушил или зарезал — мы это узнаем по окончании следствия. Потом Стрейк, стоя в нешироком коридоре между вешалкой и старым буфетом и торжествующе глядя на последнего поверженного врага, совершенно неожиданно услышал в гостиной чьи-то шаги. Это я вошел в двустворчатое окно.

Дальше он действовал с невероятной быстротой и находчивостью. Он не только переоделся, но и экспромтом сочинил целую историю. Он снял шляпу и плащ, надел халат убитого, а потом проделал нечто ужасное, то, с чем до того момента мне не приходилось сталкиваться. Стрейк повесил тело на вешалку, как пальто. Накрыл его своим длинным плащом, заметив, что тот скрывает труп много ниже ступней, и надел на голову убитого широкополую шляпу. Это был единственный способ спрятать труп в узком коридоре с закрытой дверью, и задумка оказалась просто великолепной. Я сам прошел мимо вешалки и ничего не заметил. Думаю, что воспоминание о подобном моем неведении всегда станет вызывать у меня дрожь.

Он бы так все и оставил, однако я в любой момент по чистой случайности мог обнаружить тело. А висящий на вешалке труп вызвал бы вопросы. Поэтому Стрейк решился на смелый и рискованный шаг — самому все найти и объяснить.

И тут в его извращенном сознании и пугающе изобретательном мозгу родилась мысль о подмене, о полной смене ролей. Он уже принял на себя роль Арнольда Эйлмера. Почему бы не выдать мертвого врага за Джона Стрейка? Идея «перевертышей» должна была вызвать восхищение у человека со столь мрачным и резвым воображением. Она напоминала жуткий бал-маскарад, где заклятые враги переоделись друг дружкой. Вот только бал грозил обернуться пляской смерти, поскольку один из врагов был мертв. Именно поэтому я могу представить, как он себе это воображал и улыбался.

Отец Браун задумчиво смотрел прямо перед собой серыми глазами, которые только и привлекали внимание на его неприметном лице, когда он не моргал и не щурился. Затем он продолжал так же просто и вместе с тем серьезно:

— Все в этом мире от Бога, а более всего — разум, воображение, творческие способности. Сами по себе они — благо, и нельзя забывать их первоначало даже при приложении их во зло. Этот человек использовал во зло свой талант рассказчика. Он был одаренным сочинителем, вот только дар свой употребил для целей корыстных и злых — он обманывал людей выдуманными фактами, а не призванными развлекать выдумками. Начал он с того, что обманывал старого Эйлмера, выстраивая замысловатые оправдания себе и опутывая его паутиной продуманной до мельчайших подробностей лжи. Но даже это вначале не пошло бы дальше детских небылиц и сказочек, ведь ребенок может на полном серьезе утверждать, что он видел короля Англии или короля эльфов. Этот порок креп в нем, преобладая над всеми другими — как гордыня. Он все более и более гордился своими способностями сочинять новые истории, тщательно их продумывать и развивать. Именно это братья Эйлмеры имели в виду, когда утверждали, что Стрейк буквально околдовал их отца. Точно так же Шахерезада в «1001 ночи» заворожила своими сказками царя Шахрияра. Стрейк прожил всю жизнь с гордостью самовлюбленного поэта и сложной, но непревзойденной смелостью великого лжеца. Он всегда мог выдумывать сказочные истории, даже когда жизнь его была в опасности. А сегодня она висела на волоске.