Гилберт Честертон – Приключения 1990 (страница 26)

Влезаем в машину. Тут доходит, что Игорь...

— А, вы же знакомы! — заявляю с натужной иронией. — Кстати, — развязно хлопаю Игоря по плечу, туго обтянутому нейлоновой курточкой, — всемогущий человек. Пользуйся моментом, Марина, и если надо — проси чего пожелаешь. Решение всех проблем. Житейских, имею в виду.

Тот заметно мрачнеет. Чего-то я такое... Переборщил, кажется. Но продолжаю с той же фамильярной сатирой в голосе:

— Давай-ка, Игоречек, жми на педали. Отвезем кинозвезду, куда ей...

Он неторопливо оборачивается. Глаза его округлены внимательным созерцанием моего лица и напряженно пусты.

— Слушайте, — роняет он сквозь стиснутые зубы, — поэты и актеры... Я хоть убог в сравнении с сиятельностью и широтой ваших интеллектов, но я не вещь. Не продаюсь и навроде гаечного ключа не используюсь. Так что... Пожалуйста, освободите салон. Вы, — брови его сдвигаются в сторону Марины, — не забудьте сумочку. Ты же, друг Вова, номерочек.

— На прощание, Игорь, — отзывается Марина, — хочу заметить: вы излишне прямолинейны. Это ваше самое сильное качество и самая слабая сторона. Она вызывает... ироническое уважение.

После она забирает сумку, я — номерочек, и в подавленном состоянии мы освобождаем салон. Я что-то цежу, морща лоб, типа: псих он, Игорь, дурак, обидчивый, вообще — пустяки, не бери в голову, но ответом мне служит утомленный вздох и презрение в ее суженных глазах, выискивающих в потоке машин такси. Вот и такси, но составить компанию мне не удается, она захлопывает дверь, кратко бросая шоферу:

— Вперед!

Стою, тупо изучая цифры и буквы на своем номерном знаке. Краска на буквах и цифрах облупилась и вспучилась от ржавчины. Надо обжечь, зачистить, обезжирить и покрасить вновь — так Игорь учил час назад...

Еще такси. Сесть в него опять-таки не удается: из-за спины выпрыгивает проворный гражданин в темных очках, в европейской клетчатой кепке с блинчиком пуговки на макушке и вмиг оккупирует машину. Я вижу еще щеку, сведенную в злорадной ухмылке, и неожиданно узнаю в нем режиссера.

Снова такси, но тут вспоминается, что бумажник забыт дома, я располагаю какими-то копейками, и потому ничего не остается, как тащиться на остановку автобуса. Игорь — сволочь. Маринка — стерва. Я — идиот.

Марина Осипова

Вернулся муж с огромным чемоданом.

Радость встречи, изучение заграничного содержимого чемодана, восторг перед обновками, во взаимоотношениях — согласие, и уступчивость, ночь — как брачная, короче — разлуки имеют большое и полезное значение, они — спасательный круг в штилях и штормах топящего нас семейного быта.

Неделю жили как молодожены. Затем — началось!

Пришел со спектакля. Побродил по квартире, поиграл желваками, высказался относительно пыли на серванте и на телевизоре.

— Яблочки вот, — угодничала я, стараясь не нарываться. — Весь день по магазинам...

Брезгливо взял яблоко. Надкусил, перекосился и хамски бросил на скатерть:

— Тьфу, деревянные какие-то...

Заставляю себя остаться терпимой и благожелательной, дергаю плечом, беру яблоко за хвостик, несу в кухню.

— Ужинать будешь? — вопрошаю бесстрастно. — Что приготовить?

— То же, что и своим любовникам... Володе этому...

— Что то? — присаживаюсь в кресло, морща лоб в недоуменной сосредоточенности.

— Ты передо мной не играй... в невинность помыслов и восприятий! — подскакивает он. — Такие доказательства, что...

Страх. Панический. Но мысли отстраненно ясны. Откуда? Режиссер...

— Постой, — говорю хладнокровно. — Откуда информация — знаю. Знай и ты. Режиссер этот лип ко мне, как оса к арбузу. И чтобы избежать этого лиха, пришлось.

— Пришлось! — подтверждается саркастически.

— Да надоели они все... — произношу с непринужденной досадой. — У одного не выгорело, решил выместить неудачу, приписав все другому. А другой тоже хорош... Измучил. Преследование какое-то. Еле отшила. Ну неужели ты не знаешь эту публику? — продолжаю с обреченной укоризной. — Злобные, завистливые пауки с патологической страстью к интригам и сплетням. И неужели думаешь, что я настолько не уважаю себя и тебя... Я же женщина! — уже кричу со слезами. — Ты усвистел в свою заграницу, а мне — крутись! Отбивайся. А потом выслушивай от тебя... Конечно, попробуй тут поверить! Наставила рога и ломает оскорбленную добродетель! — Меня трясет от обиды.

Давно заметила, что лучший способ разубедить кого-либо в сомнениях относительно себя, если нет реальных аргументов, — высказать эти сомнения самой.

— Значит, ничего не было? — презрительно говорит он. — А как же...

— Да послушай ты! — отмахиваюсь яростно и рассказываю, как избегала ухаживаний режиссера, строя глазки дурачку сценаристу, возомнившему, в свою очередь, черт знает что и тоже в итоге схлопотавшему плюху.

Муж впадает в безысходное, молчаливое неверие, но истинное неверие сломлено. Спать ложимся, теснясь к разным краям кровати, разобиженные, но в душе примиренные.

А разве я лгала ему? Ну... если самую малость. Ведь то, что было, — бредовый сон, я сама осудила себя и... неужели этого мало? Неужели нет прощения?

Ладно. Утро вечера... Утром останется лишь тень обиды. Поверит! Я поверила, и он поверит. Интересно, кстати, как он там... гастролировал.

— Интересно, кстати, как ты там... — говорю сердито. — Еще неизвестно, к кому надо предъявлять претензии в плане супружеской верности!

— Да уж! — доносится сонно и сдавленно.

А в самом деле... Он-то как? Ну да если и было у него что, тогда квиты. Но не было, наверное... Спать!

Игорь Егоров

Проснулся среди ночи — задыхаясь, в поту, изнемогая от кошмарного сна, отступив, оставившего ошеломленность чувств и вязко застрявший в глотке комок ужаса, хрипом рвущийся наружу. Сел, отдышался, растер грудь, унимая испуганно колотившее в ребра сердце.

В новой моей квартире стояла гулкая, необжитая тишина, пахло свежими обоями и олифой. Поправил одеяло, сползшее с плеча Ирины, натянул на голое тело свитер, прошел в кухню. Уселся в полумраке серенького рассвета, блекло высветившего такой же серенький пластик новенького, вчера приобретенного кухонного гарнитура. Сидел, тяжело соображая нудно звеневшей головой: как быть? Как избавиться от вгрызшейся в меня клещом мании преследования, когда за каждым звонком в дверь чудится милиция, обыск, и сразу всплывает в памяти «Волга» с фальшивым номером кузова, увесистый пакет с долларами и рублями, бестолково перепрятываемый из гаража в подкладку старой шубы, из подкладки — в угол под ванной... Родители, анализируя мое процветание, все настойчивее пророчествовали об обязательном возмездии закона, Ирина тоже подозревала нечистое и хотя помалкивала, безропотная душа, про себя огорчалась ежеминутно. А я был захвачен инерцией. Но сейчас, сгорбленно сидя на кухне, думал, что пора кончать с нервным образом жизни, источившим все мои силы. Составился план: переход в КБ, регистрация с Ирочкой и разговор с Михаилом — дескать, завязываем напрочь.

Утром на работу не пошел: все равно увольняться. Разогрел оставленный женушкой завтрак, затем отыскал в барахле медную коробку, переложил туда финансы, оставив сто долларов на «Березку» и тысячу рубликов на проблемы текущего бытия, запаял крышку тщательнейшим образом и покатил за город, в лес.

Пронеслись в оконце новостройки окраины, зона отдыха с мутным озерцом и деревянными, крашенными под мухоморов грибками, зарябило мелколесье, проплыли увязающие в придорожной топи замшелые болотные сосенки, пригорок с картофельным полем, далекая деревенька, забытый богом трактор — один из тех, что нередко встречаются на обочинах российских дорог...

Притормозил. Места были знакомые, до армии не раз приезжал сюда развеяться — на лоне, так сказать. Вышел на лужок, узрев привычный ориентир прошлых пикников — здоровенный дуплистый дуб с узловато струящимися к земле жилами вековой коры. Постоял, глубоко, как и любой горожанин, дыша воздухом, настоянным на хвое, травах и мхах. Сентябрь. Редкие листики на оголенных осинах, трепещущие в прощально-теплой синеве неба, обреченная тишина осеннего леса. Надо же, скоро зима. А как лето прошмыгнуло, и не заметил в подвале конторы и в яме гаража. А может... уехать куда-нибудь и жить в глуши, в лесу? Без затей, без сутолоки... Нет. Я дитя большого города. И во мне вирусы этого города. Выделяют вирусы токсины, отравляют меня, привыкшего к такому хроническому отравлению, и стоит ли излечиваться от своей болезни, когда столько антител накопилось? Это те, кто из леса в город попадает, бегут обратно больные, оглушенные, подавленные, не приемлющие нашей привычной хвори, а мы без нее не можем, как курильщики без табака.

Я расчехлил пехотную лопатку, подцепил пласт дерна, сунул под него коробку. Потоптался, затрамбовал почву, пугливо оглядываясь... Ну-с-с, часть грехов захоронили. Может, и «Волгу» на четвертой передаче в болото спровадить? Жалко.

Теперь куда? К Михаилу рано. Прикинул, какая на мне одежда — сойду за иностранца? — и покатил в «Березку».

Вошел в чистенький, сверкающий всем иностранным магазинчик, побродил меж стеллажей, заставленных блоками с сигаретами, взял три разных, прихватил пузырек бренди... Дуриком, на смеси ломаного родного языка и относительно чистыми вставками языка не родного, объяснился с кассиршей, сунул в карман шестьдесят долларов сдачи и, довольный, вышел.