Гилберт Честертон – Мое преступление (страница 63)

Я преодолел все рамки приличия и бросился к двери той комнаты, в которой, как я предполагал, содержится необычайное создание. Я взломал эту дверь; в комнате было темно. Однако впереди послышался слабый грустный писк, а сзади слились воедино два печальных возгласа.

– Зачем, зачем вы сделали это! – вскричал доктор Хэгг, уткнувшись лицом в ладони. – Вы впустили сквозняк, и он умер!

Уходя из Кройдона тем же вечером, я наблюдал, как мужчины в черном несут гроб, своими очертаниями не похожий ни на что человеческое. Буря стонала надо мной, терзая кроны деревьев, и они плясали в вышине, подобно траурным плюмажам на каких-то похоронах космических масштабов. «И вправду, – сказал по этому поводу доктор Хэгг, – целая вселенная плачет по самому лучшему из своих детей». Но мне почудились доносящиеся сквозь вой ветра раскаты хохота.

Перевод Марины Маковецкой

Шанс для Марии Стюарт

(Если бы Хуан Австрийский женился на Марии Шотландской…)

Почему считается, что самая знаменитая история любви в мире (за вычетом разве что архетипической истории Адама и Евы) – это любовь Антония и Клеопатры? Прежде чем ответить, я должен для начала высказаться насчет той доподлинной истины, которая стоит за историей Адама и Евы. Когда мои современники играли с этой историей на все лады, то благопристойно причесывая ее, то переворачивая ее вверх ногами и выворачивая наизнанку, чтобы приспособить к современной морали, то расширяя до эволюционной фантазии, которая по сути своей не может иметь никакой морали, я часто задавался вопросом: неужели никто не хочет оставить все так, как есть? Пусть это не более чем старая притча – но старой притче и подобает старая мораль. Христиане, во всяком случае христиане моей конфессии, не обязаны относиться к Писанию с тяжеловесным буквализмом пуританина – который поневоле оказывается в положении гебраиста, не владеющего ивритом. Любопытно, однако, что чем менее буквально мы воспринимаем эту притчу, тем правдивее она становится, и этот закон будет действовать, даже если она окажется трансформирована в современный рассказ о мистере и миссис Джонс: старая мораль в результате только наполнится новым звучанием. Некто, не имеющий в своей собственности ничего и буквально нагой, получает от щедрого друга доступ ко всем плодам, цветам и прочим благам обширного, великолепно ухоженного поместья, с единственной просьбой: дать обещание не мешать цвести и плодоносить одному, только одному дереву во всем саду. Мы можем спорить до хрипоты, с ранней юности до мафусаиловых лет, но для любого честного человека мораль этой притчи остается неизменной. Если тот, кто нарушил обещание, сделал это «просто так» – то он по меньшей мере хам. Если же он перед этим сказал себе: «Я нарушаю свое обещание потому, что считаю все ограничения, включая честное слово, преградами на пути величия прогресса и безграничности эволюции», то это делает его стократ хуже обычного хама, ибо он поступил как скучающий бездельник, нарушивший слово от слишком хорошей жизни. Впрочем, сторонники современной морали скажут, что человек действительно заскучал в Эдеме и потому был прав, требуя для себя эволюции (или, по крайней мере, хоть каких-то изменений). Сама постановка такого вопроса возвращает нас к истории Антония и Клеопатры. Или другой пары, тоже известной в истории, хотя эту женщину и этого мужчину история упоминает порознь.

Если согласиться с современной теорией, изложенной выше, грехопадение действительно было величайшим падением, потому что это было первое действие, которое в качестве мотива имело одну только скуку. Прогресс начался от скуки, и, небесам известно, иногда становится похоже, что от нее он может и закончиться. Неудивительно: из всех ложных утверждений самым ложным мне видится то, согласно которому человечество должно находить счастье в самом процессе движения к цели, а не в цели как таковой, ибо последняя сплошь и рядом представляет собой беспросветную глупость. Только дети и немногие по-настоящему счастливые люди могут спокойно переходить от того, что они очень любят, к тому, что они полюбили еще больше. Но если существует что-либо, действительно нашептанное дьяволом, то это человеческая ненависть к прекрасному, когда оно уже достигнуто и сделалось привычным, – во имя новизны, еще не достигнутой или вовсе недостижимой, но притягательной. Судя по всему, древо познания оказалось способно наскучить Адаму ничуть не меньше, чем райский сад.

С некоторых пор стало очевидно, что эта «тень злосчастья» (которую один поэт-агностик назвал «та скверна, что подточит мир») накрывает всю цивилизацию, как будто пребывающую в полной силе и славе, – и я, наверно, причиню боль многим, сказав: именно так может проявляться первородный грех, который все-таки существует, как ни старайся числить его по ведомству исторических легенд. Однако сейчас мне хотелось бы сказать несколько слов о том, чего не найдешь и в исторических легендах. О поистине великой, героической истории несостоявшейся свадьбы, медового месяца, которого никогда не было – и обстоятельства которого я именно по этой причине стремился изучить как можно более тщательно. Очень примечательный факт: мы с полным основанием признаем, что счастливая любовь, несомненно, является естественной для человечества, потому она ему и дарована, – но не можем указать исторический пример счастливого брака и великой любви между знаменитыми историческими личностями, даже теми, кто явно были этого достойны. Между тем брак великого мужчины и великой женщины, согретый счастьем великой любви и не омраченный никакими сторонними обстоятельствами, мог бы стать чем-то грандиозным – и привести к событиям, соизмеримым с последствиями самого первого брака, заключенного еще в Эдеме.

Любой, кто после этих слов обвинит меня в пессимизме, обращенном на брак и любовь простых людей, будет неправ. Я имею в виду нечто полностью противоположное. Миллионы людей были счастливы в любви и браке, достигнув обычного человеческого счастья, но такой брак всегда заставляет помнить о первородном грехе, ибо обыденная жизнь невозможна без смирения, прощения и принятия очень многих вещей такими, какие они есть, поскольку исправить их не дано. Однако нет и не было ни единого Великого Примера, идеального брака, который на века остался бы скрижалях истории как славный памятник. То есть памятников-то много, но все они, часто и в самом деле высеченные из чистого мрамора, привезенного с недоступной вершины высочайшей горы, неизбежно ослаблены трещинами, рассекшими мраморную глыбу еще до того, как из нее начали вытесывать монумент.

Святой Людовик, самый благородный рыцарь Средневековья, был куда менее счастлив в своем браке, чем во всех других свершениях. Данте не женился на Беатриче: он потерял свою любовь еще в юности и снова нашел ее в раю… или во сне. Нельсон был великим любовником, но мы не можем сказать, что любовь сделала его более великим: во всяком случае, в Неаполе она побудила его совершить единственный не великий поступок в жизни[93]. Эти исторические примеры легли в основу легенд и породили традиции – увы, трагические традиции. И литературная традиция, в свою очередь порожденная ими, тоже сделалась по преимуществу трагической. Согласно ей, даже совершенная любовь обязательно должна продемонстрировать изощренное несовершенство и, безусловно, принести страдания очень несовершенным людям, которым выпала беда ее испытать. Главный герой не способен усвоить никаких жизненных уроков, кроме умения непрестанно опаздывать и ошибаться; главная героиня не может вдохновить его ни на что, кроме поражения; тот, кому надлежало продолжить дело Цезаря, влюбившись, теряет разум и волю, а его возлюбленная удостаивается сперва недоброжелательного сравнения со змеей, а потом и прямого с ней контакта; и вообще мужчину ослабляет любовь, а женщину – любовники. Судьба Антония и Клеопатры воспринимается как прекрасная история любви именно потому, что это несовершенная история любви. Она отражает наличие на любовном пути преград, недостойных и неуместных поступков, колебаний, безнадежно искаженных всем этим прекрасных страстей и великих, дивных, но нереализованных желаний; да, отражает – но зеркально, причем зеркало это треснуло. Я убежден, что поэты никогда не перестанут писать об Антонии и Клеопатре, но все, что они пишут, будет неизбежно выдержано в тоне тех строк великого французского поэта наших дней, где мы видим римского воина, который смотрит в непостижимые глаза египетской царицы – и в глубине ее зрачков различает пенные гребни волн, вспышки огня, блики на поверхности моря, под которой исчезают последние его корабли.

В связи с этим решу потревожить память еще одного воина, чья судьба тоже связана с морскими волнами, блеском оружия и высокими штевнями боевых галер, – и еще одной женщины, легенда о которой нередко оказывается сплетена с легендой о змее´, точнее, о зме´е-искусителе. Никто не усомнится в женственности змеи, подчеркиваемой красотой ее разноцветной чешуи и гибким изяществом извивов, но та женщина, о которой я говорю, не была змеей. Она была женщиной в полном смысле слова – и это признают даже те, кто считает ее олицетворением зла. А мужчина – он был не просто воином, но победоносным флотоводцем. Его великие корабли вошли в историю как провозвестники благородного освобождения – и в своей главной битве он не потерял империю, но спас мир.