Гилберт Честертон – Мое преступление (страница 45)

Пожалуй, ничего подобного этой станции я раньше не видел – ничего столь же древнего, иронично-печального и потустороннего. Казалось, дождь лил над ней с самого сотворения мира. Потоки воды струились по деревянным доскам, будто гнилой сок самого дерева, будто само здание станции разваливалось на части и истекало гнилью.

Мне потребовалось почти десять минут, чтобы найти там хоть одну живую душу. Душа на поверку оказалась весьма унылой и на мой вопрос о поезде ответила сонно и неразборчиво. Насколько я смог понять, поезд должен был подойти через полчаса. В ожидании его я присел, зажег сигару и принялся наблюдать за последними клочьями истерзанного заката, слушая беспрерывный шум дождя.

Прошло около получаса или чуть меньше, прежде чем поезд медленно вполз на станцию. Он был непривычно темным; вдоль его длинного черного туловища не виднелось ни единого проблеска света, и поблизости не было проводника. Мне не оставалось иного выбора, кроме как подойти к паровозу и громко поинтересоваться у машиниста, следует ли поезд до Лондона.

– Ну… да, сэр, – сказал он с необъяснимой неохотой. – Он следует до Лондона, но…

Тут поезд тронулся, и я запрыгнул в первый вагон. Там царила кромешная тьма. Я сидел в ней, курил и размышлял, а поезд двигался по темнеющим просторам, исчерканным одинокими тополями, пока наконец не замедлил ход и не остановился прямо посреди поля. Раздался глухой стук, как будто кто-то спрыгнул с паровоза, и в моем окне появилась растрепанная черная голова.

– Простите, сэр, – сказал машинист, – но мне кажется… Пожалуй, вам стоит об этом знать… В этом поезде умер человек.

Будь я человеком тонкой душевной организации, то, несомненно, был бы сражен этим новым знанием и ощутил бы настойчивую потребность выйти из поезда и немного подышать. На деле же я, стыдно сказать, объяснил вежливо, но твердо, что, если меня благополучно доставят к Паддингтону, остальное не столь важно. Но когда поезд снова тронулся, я все-таки кое-что сделал – не задумываясь, просто следуя инстинктам. Я выбросил сигару. Было в этом что-то древнее, как сама земля, и родственное траурным ритуалам. Мне показалось вдруг невыносимо ужасным, что во всем поезде едут только два человека, причем один из них мертв, а второй курит сигару. И когда ее пылающий красным золотом кончик угас, как погребальный костер, символически затушенный во время церемонии, я осознал, что ритуал этот воистину бессмертен. Я осознал его истоки и сущность и понял, что перед лицом священного таинства слова бессмысленны, зато несут смысл действия. И я понял, что ритуал всегда будет требовать отказа от чего-либо – уничтожения хлеба и вина, возложенных нами к алтарю наших богов.

Когда поезд, пыхтя, дополз наконец до Паддингтона, я выскочил из него неожиданно резво. Задняя часть поезда была огорожена, вокруг стояли полицейские, но никто не подходил близко. Они что-то охраняли и одновременно прятали. Возможно, это была смерть в одном из ее самых шокирующих обличий, возможно, что-то подобное Мертхэмскому делу[76], густо замешанное на человеческой злобе и тайнах и почти превозносимое за это, а возможно, что-то и похуже. Я с облегчением покинул станцию и вышел в город, где увидел смеющиеся лица, озаренные светом фонарей. С того самого дня и по сегодняшний я не имею ни малейшего понятия о том, какой странной истории тогда коснулся и что стало с моим попутчиком во тьме.

Перевод Ольги Образцовой

5. Человек, который знал слишком много

Хорн Фишер, второй по узнаваемости из честертоновских «сыщиков поневоле» – совсем не такой человек, как отец Браун. Он с рождения принадлежал к тем кругам, которые управляют Англией. Правда, эта принадлежность очень вскоре начала его тяготить, и в некоторых рассказах цикла Фишер подчеркнуто дистанцируется от нее, но в других вынужден снова вернуться к прежнему своему окружению. Хотя бы для того, чтобы исправить тот вред, который оно сумело навлечь на Англию, да и на весь мир. Исправить – или хотя бы постараться сделать это. Даже ценой своей жизни, если потребуется…

«Омут Езуса» принадлежит к первой группе рассказов. «Месть статуи» (в каком-то смысле это «Месть Британии»: ведь статуя, о которой идет речь в рассказе, символизирует именно Британскую империю) – ко второй. Вдобавок обоим ранее отчаянно не повезло с переводами: они были, но в обоих случаях оказались настолько слабыми, что с трудом позволяли разобраться в происходящем. Если же говорить о «Мести статуи», завершающем рассказе фишеровского цикла, то не позволяли вовсе. Так что у читателей этого сборника впервые появляется возможность по-настоящему ощутить дух и букву малоизвестного честертоновского текста!

Циклу «Человек, который знал слишком много» вообще издавна с переводчиками не очень везет. Среди историй об отце Брауне некоторые действительно нуждаются в новом переводе, но многие все-таки переведены полностью адекватно, а некоторые даже отлично. Однако среди рассказов о Хорне Фишере и его друге Марче соотношение это, деликатно выражаясь, выглядит… совсем иначе. Впрочем, сам он вряд ли стал бы на это жаловаться: ведь «Фишер» – не просто «рыбак»; в устах Честертона это слово отчетливо соотносится с понятием «ловец человеков»… И земной путь Фишера неизбежно становится его крестным путем.

«Мести статуи» – не просто финальный рассказ, но и самый трудный из них. А вдобавок и самый малоизвестный: даже английские издатели включают его не во все сборники. Во многом это связано с тем, что он словно бы выбивается из привычного жанра. Если другие истории о «ловце человеков» и его спутнике укладываются, пусть даже с большими оговорками, в направление, именуемое политическим детективом, то завершение цикла словно бы переносит нас в альтернативную историю. Причем Честертон подчеркнуто избегает давать четкие приметы времени, заставляя читателей самим определиться, что же они видят: недавнее прошлое (тогда перед нами «не такое» начало Первой мировой войны) или ближайшее будущее – и, значит, эта мировая война уже вторая.

В последнем случае рассказ не был «альтернативной историей» на момент его написания (1922 год), но стал таковой очень скоро. И продолжает оставаться по сей день.

Впрочем, Честертон, как предстоит убедиться читателям этого сборника, отнюдь не боялся экспериментов со столь необычным в его время жанром…

Омут Езуса

Эти двое мужчин повстречались на ступенях величественного здания, расположенного в Парке Приор. Один из них был архитектором, другой – археологом, и лорд Балмер, пригласивший их, легкомысленно счел, что будет правильно и естественно представить их друг другу. Расплывчатость и туманность мышления, стоит отметить, была свойственна лорду в той же мере, что и легкомыслие, четких логических связей он проводить не умел, а посему основной причиной знакомства послужило то, что в словах «архитектор» и «археолог» совпали три начальных буквы. Миру оставалось лишь замереть в благоговении перед таким способом мышления. Жаль, история умалчивает, не познакомил ли он, исходя из тех же соображений, дипломата с дипломантом, картежника с картографом, а доктора с докером.

Лорд Балмер был полным светловолосым молодым человеком с крепкой шеей. Когда он говорил, то беспрестанно жестикулировал: то бессознательно поигрывал перчатками, то вертел в пальцах трость.

– Уж вы-то двое найдете, о чем поговорить, – жизнерадостно заявил он. – Старинные здания и все такое. Кстати, не мне судить, конечно, но то, на ступеньках которого мы стоим, достаточно древнее. А я, уж простите, вынужден отлучиться на минутку: нужно позаботиться о приглашениях на рождественский шурум-бурум моей сестрицы. Разумеется, вы тоже приглашены. Джулиет жаждет бала-маскарада: аббаты, крестоносцы, все такое прочее – одним словом, тряхнем стариной и вспомним о предках.

– Полагаю, аббат в предках – это слишком[77], – улыбнулся археолог.

– Ну, какого-нибудь двоюродного прадедушку я вполне могу себе представить, – со смехом возразил архитектор.

Затем он рассеянно оглядел ландшафт перед домом. Все выглядело вполне упорядоченным: искусственное озеро, в центре которого располагалась статуя нимфы в античном стиле, окружало множество деревьев. Сейчас их черные застывшие ветви покрывал иней – зима выдалась суровой.

– Похоже, морозы грядут нешуточные, – подхватил его светлость. – Сестрица надеется не только потанцевать, но и вволю покататься на коньках.

– Если крестоносцы явятся в полной броне, то как бы вам не утопить своих славных предков, – заметил собеседник.

Лорд Балмер отмахнулся:

– Ха! Вот уж об этом не беспокойтесь. Глубина нашего милого озерца нигде не превышает пары футов.

Балмер картинно воздел руку и воткнул в воду свою трость, демонстрируя, насколько же озеро мелководно. В прозрачной воде можно было увидеть ее короткий конец, и на миг всем присутствующим показалось, будто грузная фигура его светлости опирается на преломленный посох. Но, разумеется, это было всего лишь естественное преломление света в воде.

– Так что худшее, чего можно ожидать, это севший на… кгм… севший в лужу аббат, – заключил лорд Балмер и развернулся. – Что ж, оревуар. Если что-то подобное случится – я обязательно сообщу.