Гилберт Честертон – Детектив и политика. Выпуск №2 (1989) (страница 67)
— Зачем?
— В больницу хотел.
Те ребята "мотают срок" уже в другой колонии, длинный срок.
Меня ни на минуту не покидало чувство, что собеседник мой явно страдает психическим отклонением. Как выяснилось из разговора в санчасти, довольно большой процент воспитанников — умственно отсталые подростки, психопаты, дебилы. В колонии есть ставка психолога, а психиатра, увы, нет. Отряд дебилов? Да. Но кто придумал помещать их вместе со здоровыми? Ведь им и режим другой нужен, и лечение. Этого нет.
В мастерских заканчивала работу вторая смена. Готовые динамики и довольно унылого вида светильники ложились на стол контролера ОТК. Лица склонившихся над столами ребят — хмурые, безучастные. По всему видно — работа не в радость. Вряд ли кого исправит труд, лишенный мало-мальского интереса и хоть какого-то творческого начала. У многих воспитанников колонии хорошие руки. Надо дать этим рукам настоящее дело, нужную профессию. Хотя… Если даже обычная школа не слишком озабочена поиском интересных профессий в УПК, то что говорить о колонии? Здесь, может быть, и рады бы найти что-то иное, кроме всем надоевших динамиков и светильников, но промышленность не спешит простирать объятия.
…Они идут строем, громко чеканя шаг. На вечерней поверке их пересчитают по головам. Прозвучит команда на отбой. И мальчишки, отгороженные от нас бетонным забором, зачеркнут еще один день в своих календарях.
"ДиП” и впредь будет уделять пристальное внимание проблемам несовершеннолетних, в том числе детской преступности. Редакция считает, что требуется, в частности, безотлагательно пересмотреть соответствующие статьи Уголовного кодекса. Гуманизм подлинно социалистического общества должен, прежде всего, проявляться в отношении к детям и подросткам. Каждый из нас обязан осознать свою ответственность за горе и страдания сотен тысяч сирот, обездоленных, больных, несправедливо осужденных. Слова о единственном привилегированном классе в нашем государстве надо из мифа превратить в реальность.
Мы намерены открыть свой специальный счет для оказания помощи, по согласованию с Детским фондом СССР, конкретному детскому дому и колонии для несовершеннолетних.
РЕФЕРЕНДУМ
Никита Хрущев
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ И.В. СТАЛИНА
Воспоминания Н С. Хрущева известны читателям всего мира по книге "Хрущев вспоминает", которая была выпущена в США в 1970 году издательством "Литтл Браун энд компани" и в дальнейшем переведена на 16 языков.
"ДиП" предлагает вниманию читателя небольшой отрывок из мемуаров Н.С. Хрущева, предоставленный редакции его сыном С.Н. Хрущевым. По его просьбе мы сохранили особенности стиля оригинала.
В феврале 1953 года Сталин заболел…
Как-то в субботу от Сталина позвонили и сказали, что он приедет в Кремль, и просили прийти. Бюро Президиума ЦК тогда не заседало, и он пригласил персонально меня, Маленкова, Берию и Булганина. Приехали.
Он сказал:
— Давайте кино посмотрим.
Посмотрели кино какое-то, потом Сталин говорит:
— Поедемте покушаем на Ближнюю дачу.
Приехали к Сталину, поужинали. Ужин затянулся. Сталин это называл обедом. Мы кончили обедать, наверное, в пять или шесть часов утра, как бывало не раз. Сталин был в очень хорошем расположении духа, и ничего не предвещало каких-либо неожиданностей.
Я помню, когда мы вышли в вестибюль, Сталин как обычно пошел проводить нас. Он много шутил, вроде даже пальцем или кулаком ткнул меня в живот, назвал Микитой. Когда он был в таком настроении, он всегда называл меня по-украински — Микита. Уехали мы тоже в хорошем настроении, потому что за обедом ничего не случилось; не всегда обеды кончались хорошо.
Я ожидал, что в воскресенье Сталин нас обязательно вызовет. Поэтому я долго не обедал, думал, может быть, он пораньше вызовет. Потом пообедал. Звонка все не было. Я не верил, что выходной день может быть пожертвован в нашу пользу и что Сталин не вызвал бы нас к себе.
Было уже поздно, я разделся и даже лег в постель.
Вдруг звонит Маленков и говорит:
— Ты знаешь, сейчас звонили от Сталина ребята-чекисты, и они сообщили, что что-то произошло со Сталиным. Надо будет поехать. Берии и Булганину я уже позвонил. Выезжай прямо к Сталину, я тоже туда поеду.
Я сейчас же вызвал машину. Машина была у меня на даче. Я быстро оделся и приехал. Все это заняло 15 минут. Мы условились, что зайдем сначала в дежурку.
Мы зашли к дежурным и спросили, в чем дело.
Они говорят:
— Обычно Сталин в такое время, часов в 11 вечера, обязательно вызывал и просил чай. Другой раз он и кушал. Сейчас этого не было.
Тогда послали Матрену Петровну на разведку. Матрена Петровна, подавальщица, уже немолодая женщина, много лет проработавшая у Сталина. Очень ограниченный, но честный и преданный Сталину человек.
Нам чекисты сказали, что они уже посылали Матрену Петровну посмотреть. Она пришла и сказала, что товарищ Сталин лежит на полу, спит. Чекисты подняли Сталина и положили на кушетку в малой столовой. На даче были малая столовая и большая.
Когда нам сказали, что он спит, мы посчитали, что нам неудобно появляться, и мы уехали по домам.
Прошло какое-то время, снова звонит Маленков и говорит:
— Звонили опять ребята от товарища Сталина. Они говорят, что все-таки что-то со Сталиным не так. Хотя Матрена Петровна и сказала, что он спит спокойно, — это не обычный сон. Надо еще раз поехать.
Мы условились, что Маленков позвонит другим членам Бюро — Ворошилову и Кагановичу, которые отсутствовали на обеде и первый раз не приезжали. Условились вызвать врачей.
На этот раз приехали Каганович, Ворошилов и приехали врачи, из которых помню профессора Лукомского.
Мы зашли в комнату. Сталин лежал на кушетке, спал. Мы сказали врачам, чтобы они приступали к обследованию. Профессор Лукомский подошел очень осторожно. Я его понимал. Он прикасался к руке Сталина, как к горячему железу, подергиваясь.
Берия грубовато сказал:
— Вы врач, так берите, как надо.
Профессор Лукомский сказал, что правая рука Сталина не действует. Парализована и левая нога. Он даже говорить не может. Состояние тяжелое. Сразу разрезали костюм, переодели Сталина и перенесли его в большую столовую. Положили на кушетку там, где он спал, где больше воздуха. Тогда же решили установить дежурство врачей.
Мы, среди членов Бюро Президиума, установили свое постоянное дежурство и распределились по двое: Берия и Маленков, Каганович и Ворошилов и мы с Булганиным. Маленков и Берия взяли себе дневное время дежурства, а нам с Булганиным вышло ночное. Я очень волновался и, признаюсь, очень жалел, что мы теряем Сталина.
Сталин был в очень тяжелом положении. Врачи сказали, что при таком заболевании редко кто мог вернуться к труду. Он мог еще жить, но что он будет трудоспособен — маловероятно.
Мы видели, что Сталин лежит без сознания. Его стали кормить с ложечки. Давали какой-то бульон и сладкий чай. Распоряжались врачи…
Однажды днем, я не помню на какой день его болезни, Сталин вдруг как бы пришел в сознание. Это было видно по выражению его лица — говорить он не мог. Подняв левую руку, он начал показывать не то на потолок, не то на стену. На губах появилось что-то вроде улыбки. Потом он стал нам жать руки, я ому подал свою, он ее пожал левой рукой. Правая не действовала. Пожатием руки он передавал свои чувства.
Тогда я догадался и сказал:
— Знаете, на что он показывал рукой? На стене висит картина. Там ребенок, девочка, кормит из рожка ягненка. В это время Сталина поили с ложечки, и он, видимо, нам показывал рукой и пытался улыбаться: мол, посмотрите, я в таком же состоянии, как этот ягненок, которого девочка поит с рожка.
Как только Сталин заболел, Берия начал, пылая злобой, ругать Сталина, издевался над ним. Ну просто невозможно было его слушать. Как только Сталин проявил едва заметные признаки сознания и тем самым дал понять, что он может подняться, выздороветь, и мы стали жать ему руку, Берия сейчас же бросился к Сталину, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание, закрыл глаза, Берия поднялся и плюнул.
В этом был истинный Берия. Коварный даже по отношению к Сталину, которого он вроде возносил и боготворил и тут же поносил его.
Наступило наше вечернее дежурство с Булганиным. Я с ним был откровенен больше, чем с другими, и я ему доверял свои сокровенные мысли.
— Николай Александрович, — сказал я ему, — сейчас мы находимся в таком положении, когда Сталин уйдет от нас. Он не выживет, да и врачи-профессора говорят то же самое. Ты знаешь, какой пост для себя возьмет Берия?
— Какой?
— Он возьмет пост министра госбезопасности. Никак нельзя допустить этого. Это будет началом нашего конца. Он возьмет его только для того, чтобы истребить, уничтожить нас, и он это сделает.
Булганин сказал, что согласен со мной, и мы стали обсуждать, как будем действовать.
Я предложил поговорить с Маленковым. Мне казалось, что он такого же мнения и должен все понимать. Надо было что-то делать, потому что иначе для партии была бы катастрофа. Стране грозил возврат к тридцать седьмому году, а может быть, даже еще хуже.
Коммунистом я Берию уже не считал. Этот человек пролез в партию. У меня в сознании звучали слова Гриши Каминского[6], который говорил, что Берия был агентом английской разведки, что этот волк в овечьей шкуре пробрался в партию, втерся в доверие к Сталину и занял такое высокое положение.