Гилберт Честертон – Что не так с этим миром (страница 39)
Как говорится, нехорошо человеку быть одному, а без Сесила и в особенности без Беллока Честертону грозило бы одиночество если не в жизни (где с ним была Френсис), то в литературе. Похоже, мы должны не столько бранить их, сколько поблагодарить за то, что имеем его.
Так или иначе, этот случай более обычный; всем троим основательно или неосновательно казалось, что они – единомышленники. Совсем иное дело – тот самый Бернард Шоу, который окрестил своих оппонентов Честербеллоком. Честертон спорил с Шоу буквально обо всем на свете и еще кое о чем – о Боге и религии, о науке и научности, о национальном вопросе, о наилучшем социальном устроении человечества; и прочая, и прочая. Они спорили приватно и публично, устно, письменно и печатно, в письмах, статьях, книгах, рецензиях и лекциях.
Обращение Честертона в католицизм совершилось под аккомпанемент иронических комментариев Шоу; Честертон не оставался в долгу, настаивая, например, на большей логической четкости, а следовательно, «научности» старого понятия «Бог» в сравнении с любезной Шоу «силой жизни». Шоу свирепо нападал на мелкособственническую утопию Честертона, Честертон – на размеренный фабианский социализм Шоу.
Но никакие разногласия не могли им помешать восхищаться друг другом и выказывать друг другу искреннюю симпатию. Их отношения трудно назвать дружбой, но еще труднее отыскать для них другое имя. Во всяком случае, это было безупречное товарищество партнеров в поединке.
Но у Честертона был еще один противник, с которым он не переставал спорить и тогда, когда на поверхности никакого спора вообще не происходило, и только по чрезвычайно повышенному тону какого-нибудь простого утверждения можно догадываться, что автор задет не на шутку.
Этот вечный противник – сам Честертон, каким он был в юности, в те годы, когда учился последовательно в двух художественных школах; до крайности эмоционально избалованный и изнеженный, погруженный в вечные сны наяву, предоставивший неограниченную свободу бессознательным силам своей души, не связанный ничем конкретным и реальным. И все это происходило в душной атмосфере конца века, во времена Суинберна и Оскара Уайльда, когда от всех вещей словно исходил тонкий яд.
Мальчик еще оставался и добрым, по крайней мере, добродушным, и совершенно невинным в житейском смысле; но ему грозила опасность стать «артистической натурой» со всеми неприятными свойствами таковой. Почти неуловимое веяние того, что сам он потом назвал моральной анархией, грозило обессмыслить и радость, и чистоту. Мы никогда ничего не поймем в Честертоне, если забудем, какие отчаянные усилия пришлось ему приложить, чтобы избежать этого.
Мы не поймем ни шока, ни восторга, с которыми он узнал когда-то, что его будущая жена – совсем другая, что она не имеет ни малейшего расположения к нескончаемым разговорам об искусстве и даже не любит лунного света, зато обожает возиться в саду; что самые модные писатели не представляют для нее никакого авторитета. Мы не поймем его романтического преклонения перед самыми неромантическими вещами и людьми – перед домовитостью женщины и непочтительным чувством товарищеского равенства в мужчине, перед грубой прямотой хорошего спорщика, перед крестьянской «творческой скупостью», а прежде всего – перед здравым смыслом и трюизмами традиционной морали.
Нельзя сказать, конечно, что в Честертоне не осталось на всю жизнь черт юноши, каким он был когда-то. Нельзя сказать и другое – что присутствие этих черт всегда составляло только его слабость. Слабость вообще не так легко отделить от силы – кто решится провести черту, на которой парадоксы Честертона перестают быть выражением абсолютно здравой свободы ума и начинают смахивать на то самое не в меру легкое движение духа в невесомости, что грозило в свое время ученику двух художественных школ?
До известных пределов слабость разумно рассматривать как оборотную сторону силы; но именно до известных пределов. Пределы своим слабостям поставил сам Честертон, и сделал он это в острой борьбе с самим собой. Он всю жизнь наказывал и унижал эстета в самом себе, подвергал его форменному бичеванию, да еще старался делать это весело. Отсюда понятно многое, что иначе выглядело бы как странная тяга к вульгарности. Все, что помогает шоковой терапии эстетизма, уже за это получает от Честертона похвалу – например, детектив или мелодрама.
С его точки зрения, лучше грубый смех, чем отрешенная и тихая улыбка превосходства, потому что во втором есть тонкое духовное зло, отсутствующее в первом. Что до приевшихся моральных прописей, они увидены как самое неожиданное, что есть на свете: как спасительная пристань по ту сторону безумия.
Если иметь в виду ранний опыт писателя, это понятно. В среде артистической молодежи парадоксы были нормой, а на прописи было наложено табу; поэтому, хотя привычка к парадоксам осталась у Честертона навсегда, он чувствовал, что настоящее мужество требуется ему для того, чтобы провозглашать прописи.
Его здравомыслие было не данностью, а выбором, драматичным, как всякий настоящий выбор.
Об авторе
Знаменитый английский писатель, публицист, поэт, драматург, христианский апологет.
Рыцарь-командор со звездой ватиканского ордена Святого Григория Великого. Первый Почетный председатель Детективного клуба (1930–1936).
Свою необыкновенно интенсивную журналистскую и литературную деятельность Честертон начал в 1895 г., на протяжении нескольких лет работая в разных издательствах и печатных изданиях. С 1905 г. стал вести еженедельную колонку в The Illustrated London News, которую не оставлял на протяжении последующих тридцати лет.
Неутомимый спорщик, зачастую называемый «князем парадокса», он в своей публицистике не раз продолжал дружеские, но воинственные споры, в которые постоянно вступал со многими современниками. Многое написал в жанре литературной биографии, создав более десяти книг об известных писателях – о Т. Карлейле, Р. Л. Стивенсоне, А. Теннисоне, У. Теккерее, Чосере, Л. Толстом и других. Пожалуй, самая известная его биография Чарльза Диккенса переведена на русский язык.
Будучи по рождению англиканином, но длительное время пребывая вне Церкви, на рубеже столетий он пережил своеобразный интеллектуальный переворот, который незамедлительно отразился в его творчестве. Начиная с выхода книги «Ортодоксия» в 1908 г., постоянно обращается к теме христианской апологетики; его книга «Вечный Человек» (1925) многими называется лучшей христианской апологией ХХ в.
Автор десятка романов и множества рассказов, значительная часть которых написана в детективном жанре. В 1935 г. выдвигался на Нобелевскую премию по литературе. Самый известный персонаж Честертона – католический священник отец Браун, расследующий преступления не столько благодаря дедуктивным методам, сколько благодаря знанию человеческой натуры и парадоксальному мышлению, из-за чего рассказы о нем часто читаются как своеобразные христианские притчи. Считается, что прототипом отца Брауна был знакомый Честертона, католический священник Джон О’Коннор, благодаря общению с которым Честертон сам обращается в католичество в 1922 г.
Скончался в Англии 14 июня 1936 г. Писатель и религиозный деятель Рональд Нокс, говоривший проповедь на панихиде по Честертону в Вестминстерском соборе, сказал: «Все наше поколение выросло под влиянием Честертона настолько, что мы даже не замечаем, когда начинаем думать о нем». Ему же принадлежит и стихотворная эпитафия на надгробии писателя, объединяющая в похвале почившему многих персонажей его биографических книг: