Ги Мопассан – Под солнцем (страница 50)
Берта опиралась на меня, вскрикивала от радости, вскрикивала от страха, радостная и пугливая, как дитя. Когда мы отстали на несколько шагов от проводника, скрывшегося за выступом скалы, она поцеловала меня. Я обнял ее…
Я сказал себе: «В Лоэше я обязательно дам понять, что она мне вовсе не жена».
Но ведь всюду я обращался с ней как с женой, всюду я выдавал ее за маркизу де Розевейр. Не мог же я теперь записать ее под другим именем! И вдобавок я этим смертельно оскорбил бы ее, а она такая очаровательная. Я сказал ей:
– Дорогая, ты носишь мое имя, меня считают твоим мужем; надеюсь, ты будешь вести себя крайне осторожно и крайне сдержанно. Никаких знакомств, никакой болтовни, никаких отношений. Пусть тебя считают гордой, но веди себя так, чтобы мне никогда не пришлось раскаиваться в том, что я сделал.
Она ответила:
– Не беспокойся, мой милый Рене.
Это милое дитя – совершенство; она сдержанна и изящна, как никто. Я постоянно слышу: «Как мила эта молоденькая маркиза!..»
Берта пришла в эту галерею поболтать со мной и обратила на себя всеобщее внимание.
Все они один за другим просят представить их Берте. Я отвечаю: «Да», – и уклоняюсь. Прослыл ревнивцем, вот глупая история!
Княгиня Ванорис спросила меня:
– Ах, маркиз, где вы нашли такое сокровище!
Мне так и хотелось ответить: «Берта получила первую награду в консерватории по классу комедии, приглашена в Одеон, свободна с пятого августа тысяча восемьсот восьмидесятого года».
Вот бы гримасу скорчила княгиня Ванорис! Боже милосердный!
Решили посмотреть восход солнца на Торенгорне и вернуться обратно к нашему отъезду. В путь отправились около полуночи верхом на мулах. Проводники держали в руках фонари, и длинный караван тянулся по извилистым дорогам соснового леса, потом проехали пастбище, где пасутся на воле стада коров, и достигли каменистой области, где даже трава, и та не растет.
Иногда во мраке мы различали то по одну, то по другую сторону дороги белые груды – залежи снега в расселинах горы.
Холод становился резким, пощипывало лицо, шею. С гор дул сухой ветер, обжигая горло и принося с собой морозное дыхание стомильной гряды ледяных круч.
Была еще ночь, когда мы достигли вершины. Распаковали провизию, чтобы выпить шампанского при восходе солнца.
Небо над головой бледнело. У самых ног мы уже различали пропасть, а там, в нескольких сотнях метров, другой горный кряж.
Весь небосклон казался синевато-бледным, но еще ничего не было видно вдали.
Вскоре мы разглядели слева огромную вершину, Юнгфрау, потом другую, потом третью. Они появлялись мало-помалу, как будто вставая вместе с рассветом. С изумлением видели мы себя в кругу этих колоссов, в этой безотрадной стране вечных снегов. И вдруг развернулась гигантская цепь пьемонтских Альп. Другие вершины показались на севере. Да, перед нами действительно была необъятная страна великих гор с обледенелым челом, от Ринденгорна, тяжеловесного, как и его имя, до едва различимого призрака – альпийского патриарха Монблана.
Одни были гордые и стройные, другие – приземистые, иные – бесформенные, но все одинаково белые, как будто некий бог раскинул по бугристой земле незапятнанно-чистое покрывало.
Некоторые казались в такой близи, как будто можно было вспрыгнуть на них, другие были так далеко, что их едва можно было различить.
Небо стало красным, и горы все стали красными.
Облака как бы источали на них свою кровь. Это было великолепно, почти страшно.
Но вскоре пламенеющие облака побледнели, и вся рать горных вершин постепенно стала розовой, нежно-розовой, как платье прелестной девушки.
И над покровом снегов появилось солнце. Тогда вся семья ледяных вершин побелела, заискрилась, словно множество серебряных куполов поднялось над горизонтом.
Женщины смотрели в восторге.
Вдруг они вздрогнули: хлопнула пробка от шампанского, и князь Ванорис, протягивая бокал Берте, воскликнул:
– За здоровье маркизы де Розевейр!
Все закричали:
– За здоровье маркизы де Розевейр!
Она встала на стременах и ответила:
– За здоровье всех моих друзей!
Три часа спустя мы были в долине Роны и садились в женевский поезд.
Едва мы остались одни, Берта, только что такая счастливая и такая веселая, закрыла лицо руками и разрыдалась.
Я бросился к ее ногам:
– Что с тобой? Что с тобой? Скажи, что с тобой?
Она пролепетала сквозь слезы.
– Вот и… вот и… вот и покончено с жизнью порядочной женщины!
Право, в эту минуту я готов был сделать глупость, большую глупость!.. Но я ее не сделал.
Как только мы приехали в Париж, я расстался с Бертой. Позднее, может быть, у меня не хватило бы на это сил.
Дневник маркиза де Розевейра не представляет никакого интереса в течение двух последующих лет, но под датой 20 июля 1883 года мы находим следующую запись.
– О маркиз, дорогой маркиз, как я рада, что встретила вас! Скорее, скорее расскажите мне про вашу жену. Это, право, самая очаровательная из всех женщин, каких я только знавала в жизни.
Я был смущен, не знал, что сказать, пораженный в самое сердце, и пробормотал:
– Никогда не напоминайте мне о ней, княгиня! Вот уже три года, как я потерял ее.
Она взяла меня за руку.
– О, как мне жаль вас, друг мой!
Мы расстались. Я вернулся домой грустный, недовольный, думая о Берте, как будто мы с ней только что разлучились.
Судьба часто совершает ошибки!
Сколько порядочных женщин родилось на свет, чтобы быть кокотками, и они доказывают это на каждом шагу.
Бедная Берта! Сколько других родилось, чтобы быть порядочными. И она… может быть, больше, чем кто бы то ни было… Но что поделаешь!.. Не надо об этом думать…