Ги Мопассан – Под солнцем (страница 49)
На водах
Целый месяц совместного пребывания, месяц общей жизни с другим существом, жизни вдвоем в полном смысле слова, разговоров в любой час, днем и ночью. Черт возьми!
Взять женщину на месяц – это, правда, не так серьезно, как взять на всю жизнь, но уже гораздо сложнее, чем взять только на один вечер. Я знаю, что могу ее отправить обратно с сотней-другой луидоров, но тогда останусь в Лоэше один, а это вовсе не весело.
Выбор – дело нелегкое. Я не хочу ни кокетки, ни дуры. Не надо, чтобы она ставила меня в смешное положение, заставляла стыдиться ее. Я хочу, чтобы говорили: «Маркизу де Розевейру повезло», – но не хочу, чтоб за моей спиной шушукались: «Бедняга маркиз де Розевейр!»
Словом, моя случайная подруга должна обладать теми качествами, которые я желал бы найти в подруге всей моей жизни. Единственное допустимое различие между ними – это то, которое существует между новой вещью и вещью, купленной по случаю. Баста! Я найду, надо заняться этим!
Она совершенно очаровательна. Когда мы встретились на вокзале, я почти не узнал ее – это была настоящая светская женщина. Конечно, эту девочку ждет блестящее будущее… в театре.
Мне показалось, что у нее стали другие манеры, походка, позы, жесты, улыбка, голос – словом, все безупречно. А прическа! О, прическа восхитительная, очаровательная и простая, как у женщины, которой не надо больше привлекать к себе внимание, не надо больше нравиться всем, роль которой уже не в том, чтобы с первого взгляда кружить голову каждому, кто ее видит, но которая хочет нравиться одному, тайно от всех, только одному. И это сквозило во всех ее движениях. Это выражалось так тонко и так несомненно, превращение показалось мне настолько полным и искусным, что я предложил ей руку, как предложил бы своей жене. И она непринужденно взяла меня под руку, будто и в самом деле была моей женой.
В купе, с глазу на глаз, мы сначала сидели неподвижно и молча. Потом она приподняла вуалетку и улыбнулась. И только. Улыбка хорошего тона. О, я опасался поцелуев, комедий нежности, неизбежной и пошлой игры кокотки, но нет, она воздержалась. Она с характером.
Потом мы болтали – не то как молодожены, не то как чужие. Это было прелестно. Она часто улыбалась, глядя на меня. Теперь уже мне самому хотелось расцеловать ее, но я сохранил спокойствие.
На границе чиновник в галунах внезапно открыл дверцу и спросил меня:
– Ваше имя, сударь?
Я был удивлен и ответил:
– Маркиз де Розевейр.
– Куда вы едете?
– На воды в Лоэш, в Вале.
Чиновник все записал и продолжил:
– Эта дама… ваша жена?
Что делать? Как ответить? Я посмотрел на нее в замешательстве. Она была бледна и глядела куда-то вдаль… Я почувствовал, что сейчас нанесу ей незаслуженное оскорбление. И, в конце концов, я же взял ее себе в подруги на целый месяц!
Я произнес:
– Да, сударь.
Я видел, как она сразу покраснела, и почувствовал себя счастливым.
Но и здесь, в отеле, когда мы приехали, хозяин подал ей книгу для приезжающих. Она сейчас же передала ее мне; и я знал: она смотрит, что я напишу. Это был наш первый интимный вечер!.. Ну кто там станет читать эту книгу? Страница перевернута – и дело с концом. Я начертал: «Маркиз и маркиза де Розевейр, проездом в Лоэш».
Дорогой мы мало говорили. Она встала слишком рано, казалась утомленной, дремала.
Приехав в Берн, мы сейчас же решили полюбоваться на альпийскую панораму, которой я никогда еще не видел, и отправились по городу как молодожены.
Вдруг мы увидели необозримую равнину, а там, далеко-далеко, ледяные вершины. Так, издали, они не казались громадными, и, однако, от этого зрелища у меня захватило дыхание. Нас заливали лучи заходящего солнца, жара была ужасная. Они же стояли холодные и белые, эти ледяные глыбы. Юнгфрау, Девственница, возвышалась над своими братьями, являя взору широкие снеговые склоны, и вокруг нее, на сколько мог видеть глаз, толпились белоголовые великаны, вечные ледяные вершины, посветлевшие, словно посеребренные в свете угасающего дня, на темной лазури неба.
Их исполинское недвижное нагромождение вызывало мысль о начале какого-то чудесного нового мира, мертвой утесистой страны, оледеневшей, но исполненной таинственного очарования и манящей, как море. Воздух, который ласкал эти покрытые вечными снегами вершины, казалось, долетал к нам по узким цветущим лугам совсем иным, чем воздух, животворно веющий над долинами. В нем было нечто терпкое, сильное и бесплодное, как бы очарование недосягаемых просторов.
Берта смотрела, потрясенная, и не могла произнести ни слова.
Она взяла мою руку и крепко сжала ее. Я и сам был охвачен тем лихорадочным трепетом, тем чувством восторга, которое мы испытываем иногда при виде неожиданного зрелища. Я взял эту дрожащую ручку и поднес к губам. И, право же, я поцеловал ее с любовью.
Я был немного взволнован. Чем же? Бертой или ледниками?
Все путешествие было восхитительным. Мы провели полдня в Туне, любуясь суровой цепью гор, через которую нам надлежало перейти на другой день.
С восходом солнца мы переехали через озеро, может быть, самое красивое во всей Швейцарии. Мулы уже ожидали нас. Мы уселись верхом и отправились в путь. Позавтракав в маленьком городке, мы начали восхождение, медленно поднимаясь по лесистому ущелью, все время уходившему вверх под сенью высоких гор. Местами на склонах, которые спускаются точно с самого неба, видны были разбросанные белые точки – швейцарские хижины, попавшие туда неведомо как. Мы переправлялись через горные потоки и видели иногда, между двумя высокими, поросшими елью утесами, огромные снежные пирамиды, казавшиеся совсем близкими; можно было поклясться, что доберешься туда в двадцать минут, а до них, пожалуй, не дойти и за двадцать четыре часа.
Иногда мы перебирались через какой-то хаос камней, через узкие долины, загроможденные сорвавшимися глыбами, – как будто две горы столкнулись в поединке на этом ристалище, усеяв место битвы обломками своих гранитных тел.
Берта в изнеможении дремала в седле, по временам открывая глаза, чтобы поглядеть еще раз. В конце концов она заснула, и я поддерживал ее одной рукой, счастливый этой близостью, чувствуя сквозь платье нежную теплоту ее тела. Настала ночь, а мы все продолжали подниматься. Остановились у двери маленькой гостиницы, затерянной в горах.
И мы заснули. Как мы спали!
На рассвете я подбежал к окну и вскрикнул. Берта подошла ко мне и остановилась в изумлении и восторге. Мы провели ночь среди снегов.
Повсюду нас окружали громадные и бесплодные горы в белых мантиях, из-под которых торчали серые ребра скал, горы без единой сосны. Угрюмые и оледенелые, они вздымались так высоко, что казались недосягаемыми.
Через час после того, как снова двинулись в путь, мы увидели в глубине воронки из гранита и снега черное мрачное озеро, совершенно гладкое, без малейшей ряби, и долго ехали по его берегу. Проводник принес нам несколько эдельвейсов, бледных цветов, растущих вблизи ледника. Берта приколола их букетиком к корсажу.
Вдруг скалистое ущелье расступилось перед нами, открывая необычайную панораму: всю цепь пьемонтских Альп по ту сторону долины Роны.
Там и сям над множеством меньших гор поднимались высокие вершины. Это были Мон-Роза, величавая и грузная, Сервен – правильная пирамида, на которой погибло столько людей, Дан-дю-Миди и сотни других белых вершин, блестевших на солнце, как алмазные.
Тропинка, по которой мы ехали, внезапно оборвалась у края пропасти, и в самой бездне, на дне черного колодца глубиной две тысячи метров, мы увидели между отвесными бурыми дикими скалами ковер зеленой травы с несколькими белыми точками, напоминающими барашков на лугу. Это были дома Лоэша.
Пришлось сойти с мулов, так как дорога становилась опасной. Тропинка спускается по скале, вьется, кружит, бежит вперед, возвращается, но все время тянется над пропастью и над лежащей в ней деревней, которая все увеличивается по мере приближения. Это-то и есть так называемый перевал Жемми, если и не самый красивый в Альпах, то все же один из красивейших.