Гейдар Джемаль – Логика монотеизма. Избранные лекции (страница 84)
Проектное движение, формирование метаисторического сюжета «стоит денег», точнее – неких затрат в тонкой ли материи, в грубой ли материи. Тем более, что деньги – это, с традиционалистской точки зрения,
Известна идея пирамиды как наиболее устойчивой формы. Не куб, а пирамида оказывается более устойчивой, потому что она имеет базу тяжести. Она является фиксированной формой, в которой как бы «останавливается» время. Таково подобное пирамиде традиционное общество, в котором все «как надо», то есть вверху первосвященник, он легитимизирует все остальные структуры – от фараона и до последнего раба, эту пирамиду построившего.
Другое дело – проект «ковчега», который плывет. На этот «ковчег» взято все необходимое, он плывет, появляется износ судна, происходит расход энергии. Если продолжить сравнение, в какой-то момент изначально существовавшее в виде пирамиды общество превращается в общество в виде ковчега. И если в пирамиде затратность на поддержание стабильности минимальная, то плавание уже весьма затратно.
И чем дальше плывешь, тем больше нужно тратить, поэтому в конечном счете все человечество превращается не просто в данников, а в таких данников, которые должны отдавать по максимуму, то есть гораздо больше, чем отдавал раб во времена фараонов. С раба можно взять его мускульные усилия: он завернут в тряпочку, получает миску каши в день, чтобы не умер, и собственными руками, напрягаясь, перехватывает камень. Десять миллионов, сто миллионов рабов – с них мало что можно взять. Их коллективное усилие не продвинет нас по пути реализации таких серьезных вещей, как
Вот если превратить всех этих рабов в людей среднего класса, в буржуа, имеющих потребности и возможности, выкладываясь определенным образом, их удовлетворять, в тех, кто ездит на «тойотах», имеет коттеджи, отдает своих детей учиться в колледжи, и прочее, и прочее, и чтобы таких было два-три миллиарда, – тогда взять можно немало. Эти люди отдают не только налоги. Современное человечество может отдать очень много даже не физическими деньгами, а самим фактом своего существования. У раба нельзя купить его будущее, а у среднего класса – можно.
5. Позитивная мораль как база криптоиерократии
Чем характеризуется современная криптоиерократия в отличие от открытой иерократии вавилонского типа, иерократии фараонов? Тем, что сакральный авторитет в криптоиерократии получает ценностное объяснение, то есть учение о ценностях жизни становится базой оправдания духовного авторитета.
Священник ХХ века говорит о том, что церковь борется «за все хорошее», выступает гарантом позитивных вещей: ценностей семьи, мира, материального и духовного благополучия. В Средние века любой поп упал бы в обморок, если бы ему предложили такие социальные теодицеи, в которых «добро» фигурирует как база, на которой утверждается авторитет церкви. Духовное утверждение не может базироваться на категории ценности.
Подобные модели стали появляться после прихода протестантизма и потом вошли в современную профаническую эпоху; они не то чтобы профаничны в своей сути, но скорее связаны со спецификой криптоиерократии. Скрытая власть жрецов имеет совершенно иную логику самообеспечения, самопрезентации по сравнению с открытой.
Можно сколько угодно говорить о так называемых «тонких» (духовных) ценностях, но никуда не уйдешь от того, что «грубые», материальные ценности являются тенью «тонких». Если вы попали в сферу господства «позитивной морали» – значит, вы оказались в религиозном царстве «золотого тельца».
Итак, от традиционного общества, понимаемого в широком плане, мы никуда не ушли. Мы по-прежнему находимся в луче вечных архетипов, которые просто замаскировались, перефразировали себя в новой презентации. «Профанизма» как такового нет.
Другой интересный вопрос – чего боятся иерократы, почему они идут на исторические трансформации, на организацию революции и тому подобное? Иерократия в глобальном смысле – это тирания. Не важно, что она отражает на человеческом уровне фундаментальную
Более того, та энергия, с помощью которой иерократия пытается все обновить, – революционная энергия, которую жрецы узурпируют, чтобы использовать в своих политтехнологиях, модифицируя жизнь так, чтобы она метафизически не менялась, – откуда она?
В недрах человечества дремлет титанический вызов. Титанический вызов в лице избранных героев направлен в глубочайшем смысле против
Кто же олицетворяет для бунтовщиков силы Рока, саму онтологическую тиранию? Да те, кто ее осуществляет, – каста жрецов, иерократия. Ненависть к иерократии – это фундаментальная составляющая человеческого титанизма, то есть вечная готовность к нечленораздельному взрыву, бунту, отвержению системы. У этой
Пророки приходят для того, чтобы низвергнуть тиранию иерократии. Они приходят из противоположного конца реальности к обездоленному. Когда две этих составляющих, «плюс» и «минус» гнева – гнев божий и гнев угнетенных – встречаются, вспыхивает взрыв. Это
Подлинная революция – это революция Моисея, это революция Христа, это революция Мухаммеда (мир им всем). До них – это революция Авраама. А якобинская революция есть некая сюжетная имитация, но политтехнологически грамотная. Если обездоленные на поверхности земли и титаны, ворочающиеся в ее недрах, испытывающие глубокую нечленораздельную ненависть к олимпийцам, являются естественными союзниками пророков, то торгаши, третье сословие – естественные союзники жрецов. Буржуазия и церковь находятся в неразделимом союзе.
Человек? …[41]
Сегодняшняя тема была сформулирована в таком суровом варианте: «Человек и…», и мне было предложено это многоточие в теме заполнить. То есть человек и нечто – общество, культура, цивилизация, история и так далее. Я понял, что любое конкретное дополнение будет нестерпимой банальностью: ведь тем, кто предлагает подобную тему, приходит в голову сопоставление человека с чем-то измеренным, изученным. Ну, например, человек и современная медицина, человек и образование, – это более доступно и понятно.
Человек есть нечто пугающее, человек – это вызов, человек несет в себе напряженную драму, которой исследователь (сам, между прочим, человек,) очень боится, избегает и пытается ее скорректировать, поставив человека на фоне такой вот башенки или фигурки. Я подумал, что мы не пойдем по этому банальному пути, а сделаем так: «и» заменим на вопросительный знак, а многоточие оставим. И название у меня получилось: «Человек?..». Таким образом я вывел тему человека на глобальную перспективу, ко взгляду на человека в его абстрактной чистоте, – Человека с большой буквы, лишенного всяких привязок к привычному, находящемуся в пределах досягаемости к простым вещам и понятиям.
Если говорить о человеке, то имеет смысл анализировать это понятие в его фундаментальной очевидности, в его вызове. Но надо учесть, что при этом мы сами являемся людьми, и поэтому каждый человек ощущает: то, что он называет Человеком с большой буквы, – это не он сам, а то, что находится вне его. Это то, что является неким объектом рассмотрения.
Казалось бы, чего проще: обратись к самому себе, взгляни себе в душу – и проблема человека будет решена. Просто если ты человек – Петр Иванович, – то наведи на себя самостоятельно zoom и рассмотри в деталях: вот он тебе, собственно, и есть человек. Ан нет – ни один Петр Иванович не хочет согласиться с тем, что человек исчерпывается им, или с тем, что человек – это то, что конкретно ходит по улицам, сидит и так далее.
На самом деле человек – это великая неопределенность, которая очень условно связана с тем, что представляем собой мы сами. Сколько бы мы ни занимались самоанализом, рассмотрением самих себя в качестве примеров человека, мы все равно будем очень далеки от реального содержания этого понятия, потому что человек, люди, имеют в виду не самих себя. Люди имеют в виду некую проблему, некий смысл своего существования, который им заведомо показан, но не дан. То есть человек есть обозначение вектора или траектории, человек есть обозначение некого горизонта, к которому мы имеем отношение через наш взгляд. Человек – это не мы сами, человек – это то,