Гейдар Джемаль – Логика монотеизма. Избранные лекции (страница 61)

За меня никто не умрёт – я лично умру, это моя исключительная, уникальная ситуация. И это подтверждение моей нетождественности ничему, неповторимости. А эта неповторимость есть база оппозиции универсальному, есть база свободы, есть база тому, что ничтожит, упраздняет и так далее. Это мой билет в Смысл. Но он должен быть актуализирован, как бы «капитализирован», то есть на него надо печать поставить. Если я просто говорю «у меня есть билет» и смутно чувствую, что эта бумажка что-то значит, но объяснить этого не могу, то отберут бумажку, дадут пинка – и всё.

Понятие кармического закона присутствует только в метафизике, или в теологии оно тоже присутствует?

Дело в том, что «кармический закон» – это настолько низкий уровень бытийных соответствий, что его можно рассматривать как составную часть физики. То есть это причинно-следственные «сцепки», которые существуют на очень грубом плане феноменологии. Можно сказать, что там есть действие-противодействие, но оно может быть в «физикальном», а может быть и в энергетическом плане.

Но опять-таки, все законы, которые мы знаем, – имеем в виду о внешнем мире, – это законы, которые построены в соответствии с принципами языка. То есть, иными словами, нет ничего, никакой реальности, которая не была бы проговорена и осмыслена, потому что она может быть проговорённой и осмысленной. Всё, что мы знаем и видим, есть то, что нам дано через язык. А язык – это просто система описания хаоса.

Как произойдёт конец человечества, которое «не задалось» и не попадает в эсхатологическое завершение? Как это происходит? Это значит, что все люди просыпаются в определённое утро и никто не помнит ни одного слова – языка нет: они открывают глаза, смотрят на шкафы и занавески, но они не помнят, что это называется «шкафом», «занавеской», поэтому они не видят ничего. Они видят только пятна, потому что если вы не знаете, что это называется «стена», «выключатель», «дверь», то вы этого не видите. Вы видите только пятна. Это «пятна Роршаха». Они организованы в стройный мир за счёт языка. То есть нас, как детей, научили. Никакие кошки, собаки никаких стен, дверей не видят. Они находятся в экологической среде, в своей экологической нише, и там посыл – ответ, посыл – ответ. А мы не имеем даже таких способностей: если убрать язык, то мы и в экологической нише не будем. И все люди мгновенно превращаются в пыль, в ничто. Потому что язык – это то, что делает нас людьми.

Существуют шииты, сунниты, салафиты. Какое направление, по Вашему мнению, более истинно?

Я считаю, что только политический ислам является подлинным выражением чистого ислама, ислама нашего Пророка (да благословит его Аллах и да приветствует). Тот ислам, который он принёс, – ислам, который был в Медине, – это политический ислам, потому что это ислам джамаата.

И там не было Сунны, потому что Сунна – это традиция. Сунна появляется после того, как уже существует отлившееся, отчеканенное предание. Сунна – это предание, традиция. А было живое присутствие Пророка (да благословит его Аллах и приветствует) с его живым наставлением. Сказано в Коране: «Повинуйтесь Аллаху, его посланнику и тем из вас, кто обладает амром». Но амр, которое переводят как «власть», это не власть, это «приказ» или «дело». То есть тем из вас, кто обладает делом, тем из вас, кто обладает импульсом к деянию. Вот им, из вашей среды, – не кому-то, кто пришёл…

Поэтому политический ислам предполагает создание чётко сформулированной идеологии, соответствующих школ и соответствующего распространения этого типа сознания по всем направлениям.

Я вас уверяю, что поскольку политическая идеология является настолько же превосходящей все остальные формы интерпретации, как автомат Калашникова превосходит столовый нож, то даже небольшое количество подготовленных в политическом исламе людей с лёгкостью соберут критическую массу последователей, – без маргиналов и всех тех, кто туда не войдёт. Понимаете, это мы уже проходили.

Почему победил марксизм? Потому что марксизм оперировал такими категориями, по сравнению с которыми социалисты типа Прудона, утопистов, ранних эсеров «рядом не плясали». Аппарат мысли был совершенно другой. Поэтому в результате собирается Интернационал первый, второй, третий. А где вы слышали про интернационал народовольцев, интернационал эсеров, интернационал утопических социалистов? Такого не было. Это всё какие-то маргинальные движения. А Интернационал как система – это антисистема работающая, которая бросает вызов. Антисистема должна быть на базе стройной мысли, которая методологически выверена. Конечно, марксизм – это пародия на то, что должно быть. Нет, не пародия. Не было и пародии даже.

Поэтому я уверен: появление политического ислама в полном смысле слова – и никаких соперников у него не будет.

В политическом исламе поклоняются только Всевышнему, Аллаху. А это поклонение надо расшифровывать. Ведь слово «ибадат», которое переводится как поклонение, на самом деле – «служение». Вот, говорят, что «намаз» – это поклонение, ибадат, это чисто конфессиональный ритуал. Да нет, «ибадат» – это служение, всестороннее служение. То есть мыслить, мыслить правильно, теологически – это чётко значит служить. Служение имеет много разных форм. Служение имеет своей осью познание, понимание.

Я думаю, что есть насущная необходимость многие вещи разъяснять на практике: то теоретическое обрамление, которое мы сегодня попытались сформулировать, носит очень общий ориентирующий характер.

Ислам есть ответ на проблему…[29]

19 января 2008

Ислам есть ответ на проблему, – проблему, которую, для того чтобы понять, каков на нее ответ, нужно уяснить в ее полноте, в ее динамике.

Для того чтобы начать подходить к этой проблеме, следует представить себе человека как чисто антропологическое создание, свободное от всех привходящих элементов, которые покрывают его как некая шелуха, то есть мы его освобождаем от социологических, экономических, родоплеменных и прочих оберток. У нас происходит нечто подобное началу фильма «Терминатор», когда из другого измерения к нам вброшен голый человек, который из «седальной» позиции разгибается, выпрямляется, встает и оказывается совершенно чуждым во враждебном мире. Некая единица, сформированная по определенным чертежам, обладающая определенной экзистенцией, весом, но вброшенная в то, что называется в широком смысле не-Я.

В отличие от «терминатора», который приходит на данную площадку, уже заряженный проектом, оружием, готовый и так далее, антропологическое существо – человек – рождается не только в смысле того, что он новорожденный, но и в более глубоком, фундаментальном смысле, абсолютно как улитка без панциря, совершенно незащищенный.

Он сразу испытывает на себе вызовы различных типов, которые начинают его угнетать. Мы пропускаем здесь влияние школы, семьи, общества и так далее, – мы представляем себе, как в «Повести о Хайе ибн Якзане»[30]: там из ила поднимается человек, и он доходит до полноразмерного состояния, обладает мыслью, обладает развитыми органами чувств. Антропологическое существо – человек – обнаруживает, что перед ним две площадки, на которых его вынуждают играть – две площадки с разными правилами. От него не зависит – играть – не играть на этих площадках, потому что это жесткие первичные фундаментальные вызовы. Одна площадка связана с другой, но они разные.

Что это за площадки? Одна площадка – это площадка опыта, площадка перцепции. Человек обнаруживает, что его чувствующее Я находится в окружении среды чувственных феноменов, в которых первоначально даже он не может разобраться на ранней стадии своего становления: что из них является вполне внутренним, то есть относится к его ощущениям телесным, а что является вполне внешним, то есть находится за границами его тела.

Это перцепция неких феноменов в их сыром виде, как «пятен Роршаха», которые действуют на него в своем хаотическом многообразии. Можно было бы их проигнорировать: закрыв глаза, например, попытаться отключиться, но эта площадка не дает ему сделать, потому что среда давит, она имплозивна. Можно себе представить такого «антропологического» новорожденного человека как некую точку, по отношению к которой со стороны периферии вытянуты стрелки, «прессующие», давящие эту точку, – развивается давление колоссальной мощи, которое в пределе грозит поглотить, аннигилировать эту точку, отличающуюся от среды. Она «схлопнется», и среда восстановит свою гомогенность. Естественно, человек – раз уж он вброшен – заботится о том, чтобы противостоять этим страшным силам давления.

Есть вторая площадка, тесно связанная с первой, с перцепцией: это площадка мысли. Мысль имеет совершенно иной вектор. Это эксплозивная площадка, потому что мысль есть стрелка, которая от субъекта, от этого «антропологического» человека – антропологической «улитки», обнаженной, вброшенной в чуждую, враждебную среду, – стрелка, которая идет от центра наружу.

Мысль есть свидетельство и доказательство того, что человек занимает центральную позицию посреди всех этих хаотических феноменов. Это доказательство равноудаленности человека от любого явления, любого предмета. Лиса, кролик, летучая мышь не могут иметь мысли по одной причине: они включены в экосистему, они включены в экологическую нишу, в которой они жестко забраны в двоичную систему посыл-рапорт. Экосистема действует сигналом, и данное существо – летучая мышь или кролик – отвечает ответом. Там не существует проблемы интерпретации, проблемы оценки, проблемы интеллектуальной картинки, то есть проблемы распознавания «пятна Роршаха» как чего-то иного, отличного от того, какое оно есть в своей конфигурации. Кролик не может сказать: «Это ель», – потому что для него это не ель, а сигнал его экосистемы, которая принципиально отлична от того, как ель воспринимают любые другие существа: жуки, белки, дятлы и так далее. Это некая очень «узкая полоса прохождения сигнала».