Гейдар Джемаль – Логика монотеизма. Избранные лекции (страница 56)

Поэтому внутри нас есть эта точка, точка нетождества, которая есть точка свободы. Потому что вещи, которые существуют вокруг нас, мы сами, структуры социума, которые исторически существуют, – это всё проекция Иблиса на зеркало нашего мира. То есть это всё некий оригинал, который проецирует сюда своё отражение. Мы – элементы этого отражения; всё, что мы видим – это элементы отражения, которые в своём оригинале имеют Иблиса, полноту субстанции, полноту Бытия. А надо сказать, что в западных языках нет разницы между «бытием» и «существом». Вот «être» по-французски – это «бытие», но вместе с тем это и «существо».

Якобинцы, Робеспьер, Марат, Дантон поклонялись Великому Существу: они заменили понятие Бога понятием Великого Существа. Но вместе с тем это и Великое Бытие. Бытие и существо – они тождественны. То же самое по-английски «being» – это и «бытие», и «существо» (human being – человеческое существо). Это очень важно, потому что это не Субъект. Бытие не субъектно. Бытие абсолютно объектно. Субъект – это та точка нетождества, о которой нельзя сказать, что она есть, потому что она действительно не тождественна и не совпадает ни с чем, что есть. Её нет, но тем не менее она центральнее, и важнее, и весомее, чем всё, что есть. Вот она есть субъект.

И поэтому теология жёстко отрицает неоплатоническую концепцию познания, когда субъект и объект являются как бы двумя половинами целого, как магдебургские полушария[28], которые, соединяясь, образуют целое, и в этот момент наступает «слитие», экстаз, постижение. Этот экстаз, в котором нет ни субъекта, ни объекта, есть якобы подлинная сущность самого процесса познания, акт постижения. Это с точки зрения метафизики, с точки зрения жрецов, разбавленной и удалённой версией которых являются клерикалы, попы, муллы и так далее, не имеющие отношения к религии Откровения. Потому что религия Откровения приходит с пророками, которые не порождают клерикалов. Клерикалы появляются потом.

Теперь скажем так: непостижимая сущность Творца, которая нетождественна, непостижима и непонятна и абсолютно не поддаётся вопрошанию, представлена Сама Себе и Сама для Себя как Мысль. Мы не могли бы об этом сказать ничего, и мы были бы крайне самонадеянны, говоря о том, что это представлено так или иначе – как Мысль или не как Мысль, – если бы не существовало Откровения, в котором этот непостижимый Творец, о Котором нельзя сказать, что Он есть, не предъявил бы Себя в виде Книги, которая есть дискурс, есть Речь. Речь, представляющая собой конкретное измерение здесь явленного, присутствующего Творца, Который сохраняет всю тайну и всю полноту непостижимости, но при этом дан в словах, в тексте, в именах, потому что Аллах научил Адама именам, – языку, который не знают ангелы и джинны, который Он не открыл никому. Согласно кораническому тексту, ангелы возражали против того, чтобы Адам был поставлен наместником на землю. Аллах научил его именам и стал спрашивать его, как называются те и иные вещи, и Адам отвечал, потому что он был заранее научен. А когда Аллах обратился к ангелам, они сказали: «Не знаем, Господи», – тогда Всевышний сказал им: «Я знаю, а вы не знаете» (по поводу того, что миссия Адама на земле, при всех его слабостях и пороках и, может быть, именно за счёт этих слабостей и пороков соответствует «генеральному плану», соответствует задумке, соответствует Мысли.

Некоторые, может быть, из тех, кто подходит к теологии формально, скажут: «А нет такого понятия, как мысль, в исламской теологии». Ошибаетесь, есть. Есть такое понятие «кадар уаль када», которое именно и определяет потенциал предназначенного, потому что «кадар» – это мощь, это потенциал, а «када» – это предназначенное, суждённое. И это два внешних проявления, два внешних аспекта Замысла, что подтверждается ещё аятом Корана, который гласит: «Аллах ничего не сотворил понапрасну». «Не понапрасну» – это значит есть цель. Цель, вписанная в Замысел. Замысел является проекцией Мысли.

Теперь, если мы говорим о Мысли, мы должны сосредоточиться на том, что такое есть Мысль как Мысль в её чистом виде. Мы можем пользоваться терминами греческой философии как «техническими», потому что многие из них переведены на арабский язык, и это инструментарий, который достался нам в наследство. А всякое наследство принадлежит теологам по праву, если они пользуются этим в интересах теологии. Так вот, есть фундаментальное понятие – «апория». Апория есть парадокс, неразрешимый парадокс. Например, апорией Зенона является то, что Ахилл не может догнать черепаху. Пока Ахилл преодолевает определённое расстояние за определённое время, за это же время черепаха преодолевает, хотя и меньшее, но тоже расстояние. И сколько бы Ахилл ни прошёл, приближаясь к черепахе, черепаха совершает тоже определённое путешествие за это же время, все время удаляется, – это расстояние может сокращаться, но никогда не сливается, потому что черепаха уходит от той точки, куда стремится Ахилл. Это называется апория. Мы же знаем, что Ахилл в два счета догонит черепаху. А вот логически нам предъявлена ситуация так, что вроде как «по логике» и не догонит. То есть бежит – и не догоняет, приближается – и не догоняет. «Апория» с греческого переводится как «безвыходность, тупик». Так вот, для того чтобы Мысль была Мыслью, внутри неё должна быть апория, внутри неё должен быть парадокс, который очевидным образом противостоит всему возможному. Не просто зеноновская апория с несчастным Ахиллом и черепахой. А такая апория, которая явно «аннигилирует» все законы, – мыслимые и немыслимые, является чем-то невозможным, но решение которой – это преображение, катарсис, свет, триумф. Эта Мысль должна содержать в себе такую апорию. Что это за апория? Это апория как раз и есть нетождество. Нетождество – это означает отсутствие финального, конечного, безусловного, абсолютного утверждения. То есть что это значит?

Бесконечность, которой учит метафизика, с точки зрения жрецов, клерикалов – это тождество, это утверждение, потому что нет ничего, кроме неё. И все, что ей предъявлено, она уничтожает и говорит: «Вот, уничтожено и нет ничего, кроме меня, – опять бесконечность». Это утверждение.

А нетождество – это означает, что нет ничего, кроме этой Мысли, но эта Мысль не тождественна сама себе. Она бездонно проваливается сквозь себя и за себя, она свободна от себя, она не является утверждением, она свободна. А как же она тогда может быть? Это парадокс. Не отсутствие утверждения, отсутствие финального совпадения самой себя с самой собой – это вызов всему, но Мысль, тем не менее, существует именно так. И это её внутреннее, божественное, абсолютное дыхание, которое проходит ряд стадий на пути осуществления своего замысла. И в этом прохождении Мысль как бы вуалирует сама себя от самой себя, потому что в своей бездонности она как бы слишком вызывающа. Я пользуюсь специально такими метафорами. Чтобы быть в своём «голом» виде, Мысль «вуалирует» себя. И конечной степенью «вуалирования» себя, конечной степенью отпадения Мысли от самой себя является Бытие. То есть Бытие есть то, где Мысль «засыпает», умирает и как бы отрекается от себя.

В Бытии Мысль становится антимыслью. Под Бытием я имею в виду всю полноту возможностей – как негативных, так и позитивных. Любой конкретный феномен – он может быть, а может и не быть: может быть такой феномен, может быть его альтернатива (целый ряд подобных ему феноменов), а может и не быть ничего (конец мира), – но это всё составные части Бытия. Бытие в своей полноте есть некий бушующий позитив, который как бы всё охватывает, – всё, что может манифестировать, всё, что может исчезнуть (манифестированное, но потом исчезнуть), – это всё Бытие. Так вот, Бытие – это антимысль, это конечная стадия «засыпания», умирания и превращения этой Мысли в свою противоположность.

Но ведь Мысль доходит до этой стадии только для того, чтобы её преодолеть и изжить из себя, и это означает, что мы, как часть Бытия, отличаемся от всего остального тем, что к нам имеет отношение частица Духа Божьего. Та самая частица Духа Божьего, которая была вложена Творцом в Адама. Для чего? Для того чтобы он эту частицу нетождественности унёс с собой в бушующее море Бытия и там бы бросил Бытию вызов, исходя из противостояния сознания как частицы Духа Божьего и Бытия как антисознания, антимысли. Вот этот дуализм – это трагедия двух полюсов: Бытия и сознания. Они как раз и определяют ту площадку, на которой развивается теологическая драма.

На самом деле мы вброшены не просто в Бытие, мы вброшены в отражение Бытия, потому что миров много. Все миры – это зеркала. В каждом зеркале отражается целое, но ещё отражаются, некоторым образом, отблески из других зеркал. Поэтому каждое отражение в каждом мире – оно как бы затуманено. Вы знаете, если встать посреди комнаты с большим количеством зеркал, то некоторые ближайшие зеркала будут отражать только вас, а удалённые зеркала будут отражать ещё и отражения этих ближайших, будут «перепасовывать» эти отражения друг другу, и поэтому будет впечатление, что когда вы поднимаете руку, делаете шаг в сторону, то вся комната приходит в движение, потому что ваше отражение – это уже «толпа», которая начинает совершать массу несинхронизированных движений. И такова ситуация с каждым из зеркал, – в частности с зеркалом нашего мира.