Гейдар Джемаль – Логика монотеизма. Избранные лекции (страница 39)

Маркс ведь не зря сказал, что раньше люди выражали политические и социальные задачи языком религии, а наша задача выражать их языком рациональным («базис – надстройка»), лишить их «религиозных одежд», поставить с головы на ноги. Он на самом деле хотел подгрести все это под себя, под свое либеральное видение действительности. А религиозные секты были вполне радикальны.

Но «ваххабиты» не говорят сегодня на чисто радикальном языке в силу того, что они во многом пользуются источниками, связанными с не соответствующими нашему времени условиями, – это Ибн-Таймийа, скажем, и другие авторы. Они работали спустя столетия после прихода Откровения. Я хочу сказать, что само Откровение – Коран – и сознание Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, являются абсолютно современным, радикальным, супермодернистическим сознанием. А это не было понято уже через 200 лет после них.

Я считаю, что мы находимся, во-первых, в условиях кризиса той цивилизации, которая сформировалась после 1945 года, – то есть либеральной цивилизации, которая вывела за кулисы всех остальных, оттеснила и твердо воцарилась. Сегодня она переживает эпоху полной растерянности, банкротства и арьергардных боев, потому что либералы – паразитическая публика, они паразитируют и имитируют. И когда они окончательно захватывают всюду авансцену, то не остается ничего, что можно имитировать, и съедено все, на чем можно было паразитировать. И тогда они начинают метаться.

Пример – рейганизм. Либерал, который увидел, что все ресурсы для того, чтобы снимать пенки с работающего общества, уже исчерпаны, то есть общество плохо работает и теперь надо притормаживать и снимать пенки с процесса торможения: торможение же тоже тепло выделяет. Поэтому сворачивание социальных программ, ликвидация пенсий и бесплатного образования – это все либеральные акции справа, которые носят «тормозящий» характер. Можно снять пенки на восходящем этапе, когда идет резкая модернизация, промышленная революция, мобилизация широких слоев, которые по медвежьим углам сидели и теперь вливаются в города, – можно с этого снимать, а можно и с торможения. Но это недолговечно. Наверное, единственным выходом для них остается попытка сделать дестабилизацию всеобщей, чтобы продлить себя в качестве арбитров и манипуляторов.

Григорий Палама в свое время сформулировал учение о человеке как «сотворце Бога». Есть ли в исламе идеи о незавершенном творении, или мир завершен?

Он не может быть завершен, потому что там вообще такой вопрос изначально не ставится. Когда Аллах хочет, чтобы какая-то вещь была, он говорит ей «Будь!», и она бывает. Иными словами, существует абсолютная свобода.

Есть такой автор, который считается политическим и радикальным, – Саид Кутб. Это признанный политический современный мыслитель, но его казнил Абдель Насер, придя с его помощью к власти. Вот у него есть серьезные ошибки – как у тех мусульман, которые теологией занимаются как второй темой (политикой – первой, а теологией – второй). Он говорит то, что фундаментально расходится с исламом, – что неизменность законов созданного мира доказывает мудрость и величие Всевышнего, который эти законы создал. Это абсолютно не исламский тезис, который Саид Кутб вынес из багажа европейских просветителей, рационалистов XVIII века, которые еще не порвали с деистическими идеями.

Всевышний является Провиденциальной Мыслью, вернее, проявляется по отношению к творению как Провиденциальная Мысль, которая непрерывно уточняет, обновляет и переформатирует, поскольку идет постоянное сопротивление субстанции. Субстанция – глина – сопротивляется, скульптор постоянно переделывает, лепит новые куски, – и это идет непрерывно.

В данном случае можно говорить о «незавершенности творения», но я хотел бы уточнить, что неправильно подходить к этому с такими терминами, как «завершенность» или «незавершенность», потому что завершенность конца этого творения – это когда эсхатологически закрывается Ветхое бытие и начинаются Новая земля и Новое небо через Воскресение, через Суд. О каком завершении можно говорить? А что касается человека как «соработника» («Не раб божий, а соработник!» – как говорил Николай Бердяев) Паламы, то с точки зрения ислама это абсолютная ересь, потому что это предание «сотоварищей» Богу, – самое худшее преступление, ширк, форма политеизма. Конечно, человек является инструментом Провиденциального Замысла, но ни в коем случае не его участником. Выбор есть: он может быть плохим «инструментом» или хорошим.

На кажется ли Вам, что эта апория – возможно, «перст, указующий на луну»?

Дело в том, что наше восприятие – это безусловное sine qua non[22], без чего все остальное не существует. Восприятие является отправной точкой и единственным критерием. Можно сказать, что все, что здесь говорилось, – это идеалистическая иллюзия, образованная неправильным пониманием развития экономических сил и экономических отношений. Но и ваше высказывание, и высказывания в марксистском ключе повисают, потому что оба эти высказывания сделаны из клетки вашего сознания. Другой точки отсчета нет.

А для этого сознания бесконечность как данность является императивом. Это не категория в том смысле, что это не номиналистский феномен. Категории разработал и запустил Аристотель, он был номиналистом. Бесконечность – не феномен. Феномены мы можем классифицировать, – классифицируя, мы определяем, что является предикатом, что является подлежащим. Бесконечность не феноменологическая вещь, это предшествующее всему необусловленное целое, которое задано для вашего восприятия как некий фундаментальный экран, без чего ничего нет. Но бесконечность при этом не может допустить и вас, поскольку она по своей природе неделимое целое. Здесь самая главная проблема. Но если вы будете ее сводить в феноменологию, в категории, в иллюзии и так далее, – тем самым вы просто уйдете в сторону от этой проблемы. Другие противостояния не столь фундаментальны заведомо.

Является ли пробуждение свободной воли заданием радикального клуба?

Воля – да, но только не «свободная», потому что с точки зрения радикального клуба воля и вера – это одно и то же. То есть в акте веры вы проявляете волю позиционировать то, во что вы верите.

Очень интересный есть эпизод в «Бесах» Достоевского. Там Ставрогин спрашивает Шатова: «Во что вы верите?». А тот отвечает: «Верю, что русский народ – богоносец». «Ну, а в Бога Вы веруете?» Тот спотыкается и говорит: «Я буду, буду верить в Бога». Ставрогин презрительно смеется и уходит. Это очень интересный момент. Шатов надеется, что завтра или послезавтра он мобилизует волевой ресурс, и в этом акте он позиционирует Бога как обязательную данность. А сейчас – не получается. То есть это дефицит воли как веры.

Вера – интеллектуальная воля, доведенная до определенной концентрации. Пример. В исламе есть градация проявлений веры, там 72 уровня. Первый – это когда идешь по дороге, а на дороге лежит камень. Можно пройти мимо, а можно взять и убрать, проявить акт противодействия энтропии. Не полениться убрать этот камень – самый нижний, первый уровень проявления веры, а вместе с тем и воли. Воля – антиэнтропийная акция. На самом высоком верху это уже пассионарное самопожертвование, когда отдаешь свою жизнь как свидетельствование.

Но это интеллектуальная воля, и это более сложная вещь, чем то, что называется свободной волей. Свободная воля – это выбор, пойти или не пойти в кино. А свобода – это неподчинение архетипу, то есть Сатане. Он поднимает руку, а я в зеркале – казалось бы, его отражение, – не поднимаю руку. Да, в этом смысле – свободная воля, но совсем с другой стороны. Не мой автономный выбор, а мое несогласие с Бытием, которое, казалось бы, меня программирует, несогласие с матрицей, которое меня цивилизационно формулирует, несогласие со смыслами, которые я получил в колыбели. В этом смысле – да, но это всегда есть интеллектуальная воля, которая становится верой.

Ваше мнение относительно классиков традиционализма – таких, как Эрнст Юнгер, Рене Генон, Юлиус Эвола.

Юнгер – это замечательный пример того, что радикал и пассионарий по сути вынужден пользоваться заемными элементами знания, потому что радикалы на его уровне в его время не имели собственного дискурса. И это, к сожалению, беда. По сути, это кшатрий, одинокий герой, но он пользуется элементами крайне правого либерализма и традиционалистскими элементами. Честно говоря, кшатрий, который находится в системе иерархического общества, как в пирамиде, кшатрий, который занимает свое место под брахманами, – он не настоящий радикал, потому что его функциональная задача – обслуживать запросы общества.

Как в «Республике» Платона, где есть мудрецы, а есть как бы «ОМОН»: воины, которые держат в повиновении тех, кто стоит ниже. Быть «ОМОНом» для кшатрия – это не пассионарный радикальный путь. Поэтому провиденциально кшатриев громят, они превращаются в одиноких героев и снова возвращаются к своей революционной природе и судьбе уже через воздействие извне в виде общины.

У Юнгера, к сожалению, не было таких условий, и поэтому он был очень эклектичен, а в итоге не нашел себя нигде – ни в национал-социализме, ни в «анти-национал-социализме». Но достойная фигура – трагедия пассионария в ХХ веке, где все говорили на чужих языках, духовных и интеллектуальных. Что касается Генона – это пресс-секретарь традиционалистского клуба, круче не бывает. Эвола… Я вообще к нему как к мыслителю отношусь не очень почтительно. Он говорит банальные вещи с большим пафосом, у него неотлаженный мыслительный аппарат, и вообще он не является мыслителем. Это декламатор определенных постулатов; он и начинал как человек богемной тусовки.