Гейдар Джемаль – Логика монотеизма. Избранные лекции (страница 28)

Из сказанного следует, что принципиальным вопросом, касающимся природы смысла, может быть только то, что мы парадоксально называем «конечность бесконечного». В данном случае речь идёт, как мы подчёркивали это выше, о «дурной бесконечности». Кстати говоря, немецкая мысль и характеризовала её как «дурную» именно потому, что та не имела никакого отношения к смыслу.

Нуль как раз предполагает «недурную» бесконечность, потому что он есть выход за пределы количественной дефиниции. Здесь мы вступаем в крайне интересную сферу особо рода апории: получается, что мы ограничиваем дурную бесконечность бесконечностью подлинной, заставляя последнюю играть роль ограничителя, лимита.

Обобщая, мы можем сделать вывод, что смысл всегда есть нечто, находящееся вне безграничного наличия, неограниченного сущего, то есть смысл есть принцип внебытийного. С одной стороны, есть то, что есть, и оно абсурдно, с другой же – утверждается то, чего нет, Иное, и вот оно-то является носителем и выразителем смысла.

Так, если история, как мы указывали выше, есть сведение воедино взаимоисключающих описаний реальности, то смыслом для истории будет наличие оператора, субъекта, который оказывается точкой сборки всех этих описаний, сам оставаясь неописанным в контексте длительности. (Кстати говоря, новейшие домыслы о «симультанной параллельности миров», в принципе, сводятся к вышеуказанной теории описаний, существующих не на уровне одного «мира-зеркала», но как парадигмы многих «зеркал-миров». В этом случае носителем смысла по отношению к многомерной реальности будет выступать субъект, который не принадлежит ни одной из них. Понятно, что это не некое существо, имманентно присутствующее в качестве одного из отражений в этих зеркалах. «Субъектом» в данном случае называется то, что ведёт с Бытием, то есть с системой феноменологических отражений, игру-войну, – иными словами, само сознание.)

3

На первый взгляд, мы пришли к трюизму: «Сознание есть смысл». Нуль, завершающий числовой ряд, пущенный вспять, оказывается площадкой, на которой играет и в которой проявляется сознание. Однако главное для нас в данном случае – не столько семантическая связь двух этих категорий (сознания и смысла), сколько апофатическая природа сознания, его «неквалифицируемость», отсутствие идентичности. Именно благодаря тому, что сознание в самом широком смысле есть указание на непостижимое, оно и становится не чем иным, как простой оппозицией абсурду.

Абсурд первичен (конечно, с точки зрения нашего взгляда снизу, обусловленного нашей «брошенностью в мир»). Смысл существует лишь постольку, поскольку существует простое апофатическое противостояние сущему абсурду. Иными словами, на том уровне, на котором мы это обсуждаем, на данный момент смысл – это, попросту говоря, «неабсурд». Здесь совпадают апофатика как «несказуемость» и некий универсальный нуль как Иное, взятое в сугубо логическом аспекте.

Следующий шаг, который следует сделать в отношении смысла, заключается вот в чем: надлежит установить понимание того, что простая апофатика, бросающая вызов абсурду, являющаяся «неабсурдом», – это всего лишь предпосылка. Это не смысл как таковой, это возможность борьбы за смысл, это путь к смыслу. Между сознанием, которое пребывает как искра Духа (в адамическом дискурсе), и самим Духом («невозможный Он») лежит пропасть, преодолеваемая в крайне редуцированной и ослабленной форме Откровением. Это захватывающий путь, полный героического вызова, идущий от точки А, где мы имеем дело с простой апофатикой, к точке Б, в которой раскрывается Бездна невозможного. Апофатическое и невозможное «зеркально» связаны между собой, как пассивное, становящееся реципиентом, и активное, которое выступает в качестве оппозиции уже не просто к Бытию, а к тотальному Всё. Невозможное есть полнота отрицания вечного Этого: Иное, которое можно рассматривать в качестве антитезы Этому как То. В тот момент, когда смысл совпадает в трансцендентном Субъекте с Тем, вечное и безграничное Это исчезает, становясь просто метафизической маской Иного.

10. Тагут: идолократия

1

В исламе из всех направлений монотеизма наиболее разработано и глубоко учение об идолократии. Точнее, следовало бы сказать, что именно ислам нашего Пророка (да благословит его Аллах и приветствует) содержит в себе предпосылки для развернутого понимания того, что есть в действительности идол, чем идол является и чем он не может быть. Всевышний подчеркивает в своем Святом Писании бессилие и бесполезность идолов. Здесь следует очень точно понимать, что речь идёт о «бессилии и бесполезности» идолов как таковых, то есть физического воплощения или обозначения неких сил Бытия, противостоящих воле Аллаха (Свят Он и Велик). Нельзя при этом забывать, что эти идолы являются посредниками или своеобразными «мостами» между миром-зеркалом, принадлежащим к эшелону феноменологического бытия, и верхним планом так называемого принципиального Бытия.

В синкретических религиях чистого жречества, представляющих собой подделку под истинный монотеизм, так, не скрывая, прямо объясняют, что в идолах главное – не дерево или камень, а те «сущности», которые этими материальными субстанциями обозначаются. При этом христианские «теологи» (христианские – в частности) как бы «не понимают», что проклятие жреческой миссии как раз и заключается в служении этим «сущностям», – то есть, в конечном счете, прямому «сатанабожию», поклонению Иблису.

2

Вопрос об идолократии, однако, выходит далеко за рамки узкого и простого понимания того, что такое «идол». Этот вопрос намного шире теологической проблематики, связанной с идолами, уже хотя бы потому, что в идолократии речь идет о «власти идолов», – то есть проблема переносится в социальную, историческую и, самое главное, политическую плоскость. «Власть идолов» существует и действует постольку, поскольку само общество представляет собой некий «идолопоклоннический» институт, установление, без чего была бы невозможна миссия Иблиса, о которой последний декларировал Всевышнему: «Я буду заходить на Адама слева, справа, сзади, спереди, чтобы сбить его с прямого пути» (Коран, 7:17).

3

Некоторые западные мыслители, в частности Гоббс, указали на это социально-политическое свойство идолократии. То, что в Исламе называется «тагут», в синкретическом дискурсе западной политической теологии называется Левиафан – упомянутое в Библии морское чудовище. Под Левиафаном Гоббс понимает «государство», вкладывая в это следующий смысл: государство есть некая чудовищная нечеловеческая машина, нечеловеческий фактор, чуждый субъективному, эмоциональному и психологическому пространству человеческих отношений.

Многие мусульмане не склонны признавать в этом понимании английского философа исламскую концепцию тагута. Они, скорее, предпочтут настаивать на том, что тагут – это просто материальный истукан, который был объектом поклонения в эпоху джахилии, а после прихода ислама используется для символического побивания камнями как демонстрация отречения от Сатаны.

Тем не менее в Коране есть аят: «Разве вы пойдете за судом к тагуту после того, как вы узнали лучшее?»[17]. К кому ходят за судом? К судебно-правовой системе, к политико-юридическим институтам, к государству! Таким образом, упомянутый аят реально сближает библейскую концепцию Левиафана, переработанную западной, прежде всего британской мыслью, с исламской концепцией тагута.

4

Исламская теология в вопросе об идолократии должна в первую очередь рассматривать государство как установление Иблиса, которое является его инструментом, проводником его воли и, естественно, опорным столпом универсального куфра.

Невозможно представить себе «государство», которое прямо бы признавалось в том, что оно является «манифестацией зла». Любое государство тратит огромные ресурсы на то, чтобы предъявить себя людям как «цитадель добра», без которого «нормальное» существование, продуктивная жизнедеятельность, проектное творчество были бы невозможны. Это значит: любое государство лжёт в каждом своем деянии, в каждом своем слове, представляя собой на всех уровнях извращение нормы. А это и есть куфр – покрывание истины ложью.

Поэтому формулировать куфрологию, изучать тайные и запутанные тропы куфра невозможно без специального направления в исламской политической философии, которое прямо и конкретно занимается исследованием феномена государства.

5

Государство в нынешнем значении слова – это сравнительно молодое по историческим меркам явление. Хотя в учебниках истории Древний Египет, Ассирия, Вавилон именуются государствами, указанные цивилизации не были государством в полном смысле слова. Монархи, возглавлявшие древние цивилизации, напрямую обращались к своим подданным, говоря им, согласно Корану (79:24): «Я – ваш верховный Господь», то есть восстанавливая форму максимально возможной связи между Бытием и человеческим фактором. Для того чтобы появилось современное государство, необходим разрыв этой связи, – связи, выраженной даже в такой односторонней и несправедливой форме, которая была заявлена египетскими фараонами. Явные ростки современного государства проявились в Римской империи, где обратная связь между кесарем и плебсом начинала быстро упраздняться.