Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 47)

С начала Второй мировой войны, когда рабочий день в отделе городских новостей увеличился, с тем чтобы «Times» могла публиковать максимальный объем последних новостей, между различными редакторами «дневной» и «ночной» смен практически отсутствовала координация: одни не знали, что делают другие, процветали интриги и конкуренция. Такая же ситуация царила в множестве отделов «Times»: городских новостей, науки, спорта, финансов и десятке других, – и все они были привержены традиционному ходу дел. Редакторы некоторых отделов иногда заглядывали в подшивку «Times» годовой давности, чтобы прочесть, как ту или иную тему трактовали, заявляли, излагали – чтобы тщательно воспроизвести год спустя.

Моральный дух редакции в Нью-Йорке оставлял желать лучшего – ей давно уже приходилось довольствоваться третьим местом, по сравнению с зарубежным корпусом, куда часто переманивали лучших людей из Нью-Йорка, и с элитными кадрами вашингтонского бюро, которое возглавлял Рестон. (Кстати, Рестон в то время сам нанимал людей – как правило, высоких, сильных, самоуверенных мужчин, которые родились и провели юность подальше от Нью-Йорка.)

Спортивный отдел работал вяло, и Катледж решил при первой возможности избавиться от его начальника. Штат был раздроблен на мелкие клики, между ними то и дело летали искры. Однажды старший наборщик Фрэнк Бланк подрался с помощником редактора Гарри Гиреном. Бланк сказал Гирену, чтоб не посылал ему больше рукописей для первого выпуска, потому что места нет, а Гирен ответил:

– Не тебе меня учить, что посылать, а чего не посылать!

– Кончай, Гарри, – увещевал Бланк, – первый выпуск сверстан, забудь о нем!

– Нет, не забуду!

– Еще рот откроешь – получишь по носу.

Гирен открыл рот и тут же получил в нос.

Он бросился бегом через отдел городских новостей, влетел в «загон» и подал официальную жалобу Бернстайну. На следующий день Фрэнк Бланк объяснял в офисе Катледжа, что много лет просит перевести его к редакторам, поскольку не в силах работать в одном помещении с Гарри Гиреном. Катледж отреагировал незамедлительно, назначив Бланка репортером с автогонок – шикарная должность, которая позволяла ему проводить зимы во Флориде и Нассау; Бланк после этого совершенно убедился, что маленький человек в крупной организации может добиться, чего хочет, только устроив заваруху.

Смерть международного обозревателя Анны О’Хары Маккормик открыла перспективу захватывающей работы для Сайруса Сульцбергера, и он перестал рваться в зарубежные бюро «Times». Сам Катледж часто ездил за границу, общался с корреспондентами и всякий раз поражался, в каких шикарных домах они живут и сколько у них прислуги.

В Мексике он навестил молодого шефа бюро Сидни Грусона, который сразу же заявил:

– Слушай, Тёрнер, пока ты здесь, мы каждое утро можем выходить и встречаться с разными людьми, и я буду звонить всем подряд, делая вид, что так вот и работаю. Или же… – добавил он, просияв, – можно заняться моим привычным делом. У меня пять скаковых лошадей, и два-три раза в неделю я бываю на бегах, а еще три или четыре раза в неделю играю в гольф. Что тебе больше по душе, а, Тёрнер?

– Глупый вопрос, – ответил Катледж. – Не будем нарушать твоего обычного распорядка.

И они целую неделю наслаждались жизнью. Ездили на вечеринки, ставили на лошадей Грусона, всякий раз проигрывая, ходили на корриду, где бой, по просьбе Грусона, посвятили Катледжу.

Спустя десять дней, когда Катледж вернулся в Нью-Йорк, Грусон тут же получил сообщение, что его командировка в Мексику окончена и ему надлежит вернуться в нью-йоркский офис. Через несколько месяцев его направили в Прагу. Катледж настаивал, что его мексиканский вояж тут ни при чем. (Грусон блестяще проявил себя и в Восточной Европе, и в Бонне, и в Лондоне, а в 65‑м возглавил отдел международных новостей «Times».)

Одной из главных кадровых проблем стал в 54‑м для Катледжа поиск замены Гаррисону Солсбери в качестве корреспондента в Советском Союзе. Солсбери, высоченного замкнутого индивидуалиста, однажды вышибли с поста редактора ежедневной газеты Миннесотского университета за курение в библиотеке. Спецкором «Times» в Москве он сидел с 1949 года; работал много и тяжело в самых жестких условиях, при сталинской цензуре; Катледж долго не мог найти другого квалифицированного кандидата, который согласился бы поехать в Москву. Наконец вызвался Клифтон Дэниэл.

Катледж обрадовался. Энтузиазм Клифтона подтвердил многое из того, что он подозревал и так; на самом деле Катледж уже два года обдумывал выдвижение Клифтона Дэниэла в руководство и видел в нем возможного наследника, поскольку Дэниэл отлично справился в лондонском бюро, и как администратор, и как журналист; был доволен Катледж и тем, как Дэниэл принял назначение в Бонн. Он был на одиннадцать лет моложе Катледжа и обладал организаторскими способностями, которые вполне вписывались в корпоративный дух «Times». Вдобавок – он южанин. Сними с него английские костюмы, убери курчавые волосы и придворную обходительность, и Дэниэл станет тем, чем был сам Катледж – деревенским парнем, который вышестоящим говорит «сэр», уважает свое прошлое на Юге и лелеет мечты о будущем в большом городе.

Так что Клифтон Дэниэл вернулся в Нью-Йорк для изучения русского языка в Колумбийском университете. Однажды после занятий он обедал в «Sardi» и проверил вновь обретенные знания в раздевалке с блондинкой. Еще как-то раз съездил в Зебулон проведать родителей и друзей. На почте к нему робко обратилась служащая Уитли Чембли:

– Скажи, правда, что ты едешь в Россию?

Дэниэл подтвердил.

– А ты не мог бы мне там купить часы с кукушкой?

– Уитли, я не думаю, что в России делают часы с кукушкой, – ответил Дэниэл. – Их делают в Германии и Швейцарии. Но если увижу, конечно, куплю.

Через год Клифтон из Москвы прилетел в Женеву на конференцию «Большой четверки», где присоединился к команде «Times», освещавшей встречу. Там он купил часы с кукушкой и отправил их Уитни в Зебулон.

В Москву Дэниэл прибыл в конце лета 1954 года, когда новости из СССР поступали особенно интересные. Сталин умер каких-то полтора года назад, Хрущев провозгласил новую линию партии – журналистов принимали в Большом кремлевском дворце под тосты с водкой. После одного из приемов Дэниэл сообщил читателям «Times»: «Мистер Маленков был от меня не дальше, чем эта газета от вашего носа».

Его репортажи в «The New York Times» были замечательны тем, что отражали не только политические речи, но и настроения людей: публики в Большом театре, парикмахера в Харькове, спортсменов, готовящихся к Олимпийским играм, манекенщиц, демонстрирующих соцреалистические модели одежды в стране, где «груди – все еще груди, талия – по-прежнему талия, бедра – как ни крути, бедра, и нет никаких сомнений в том, что они все такое и где находятся». Еще он сообщал, что чаевые – «пережиток темного буржуазного прошлого» – всем очень нужны, хотя советская власть этого и не одобряет. А вот как он изображал приход зимы:

«Рождественское утро в России, и злобный ледяной ветер дует прямо со страниц русской истории и литературы и свищет по крышам и замерзшим улицам Москвы. В полночь звонят на колокольне Елоховского собора, и гул неумолимо разносится по городу. Верующие русской православной церкви – женщины, укутанные в платки и мужчины в пальто с меховыми воротниками и в шапках – спешат прочь с церковного двора, спасаясь от колючего ветра».

Поскольку Клифтон Дэниэл был тогда единственным постоянным корреспондентом западной некоммунистической газеты в российской столице, он имел возможность самостоятельно выбирать сюжеты и писать, что хочет, не оглядываясь на советы редколлегии, которые непременно летели бы из Нью-Йорка, будь в Москве представители конкурирующих газет, осаждавшие пресс-секретарей с их бесконечными официальными заявлениями. Но и работать Дэниэлу в одиночестве приходилось сильнее, чем когда-либо. Он нажил язву и потерял килограмм пятнадцать веса. После того как он побывал на конференции «Большой четверки» в Женеве в 1955‑м, коллеги по «Times» сообщили в письмах Артуру Хейзу Сульцбергеру, как неважно выглядит Дэниэл, и Тёрнер Катледж по распоряжению издателя срочно отозвал Дэниэла в Штаты.

Вернулся он из Москвы совершенно изнуренным, но восстановился быстро: вскоре Дэниэл уже трудился в нью-йоркском офисе. Его должность именовалась «помощник редактора международных новостей», хотя никто в редакции, возможно, даже сам редактор международных новостей, не знал, что она означает. Однако по тому, как Дэниэл ходил по отделу, и по тому, как весь отдел вращался вокруг него, было ясно, что «помощником» ему оставаться недолго.

Стол Дэниэла, вопреки четкой иерархии, помещался в непонятном месте, в южном краю редакционного зала, где сидели старшие редакторы, но при этом был задвинут за выступ стены и к тому же втиснут между столами двух секретарш, на равном расстоянии от редактора международных новостей и «загона» Бернстейна. Но Дэниэл за столом сидел нечасто. Обычно он медленно вышагивал по просторному помещению, подчас водрузив очки как тиару поверх седеющих волос. Иногда он останавливался, садился, чтобы перекинуться словом с кем-нибудь из репортеров или редакторов отдела науки, или спорта, или образования, или финансов, или общественных проблем. Порой захаживал в какой-то из этих отделов каждый день в течение недели или двух, усаживался в разных местах и задавал ни к чему не обязывающие, обезоруживающие вопросы о «The New York Times», о том, что людям нравится или не нравится в их работе.