Гэй Тализ – Фрэнк Синатра простудился и другие истории (страница 49)

Последняя ремарка подразумевала легкий укол в адрес редакторов из Нью-Йорка. Те планировали широко рассказать о планах высадки в Заливе Свиней, но Драйфус, согласившись с Рестоном, что такой подход противоречит национальным интересам, смягчил акценты в репортаже и вымарал оттуда все обороты, указывавшие, что вторжение на Кубу – дело решенное. (Спустя три года, в июне 1966‑го, когда власть в «Times» сменится, Клифтон Дэниэл отыграется в собственной речи во Всемирном институте прессы в Миннеаполисе: он скажет, что операция в Заливе Свиней «могла быть отменена и страна избежала бы гигантского позора, если бы «The New York Times» и другие газеты более добросовестно выполняли свой долг». Припомнит он и более позднее признание президента Кеннеди Тёрнеру Катледжу: «Если бы вы напечатали побольше об этой операции, то уберегли бы нас от колоссальной ошибки».)

После похорон Драйфуса в отделе городских новостей потянулись недели, полные догадок и предположений, кто же станет следующим издателем. Звучали различные имена: Джон Оукс, автор передовиц «Times», чей покойный отец, брат Адольфа Окса, сменил фамилию в Первую мировую из-за ее немецкого звучания; Рут Сульцбергер Голден, дочь Артура Хейза Сульцбергера, которая тогда работала издательницей «The Chattanooga Times», газеты, основанной в 1878 году Адольфом Оксом; рассматривались и не члены семьи, в том числе Джеймс Рестон; а еще в списке кандидатов был тридцатисемилетний сын Артура Хейза Сульцбергера – Артур Окс Сульцбергер по прозвищу «Панч», которое он получил из-за того, что его младшую сестру звали Джуди.

Панч Сульцбергер был обаятельный и скромный молодой человек, но многие в редакции сомневались в том, что в силу своей молодости и неопытности он справится с таким сложным организмом, как «The New York Times». У него еще в школе было много проблем, о чем поведала однажды старшая сестра Рут во внутреннем издании «Times»: «Едва ли не каждую школу в Нью-Йорке и окрестностях Панч рано или поздно удостоил своим присутствием. Все были, разумеется, очень рады видеть его в своих стенах, но еще больше бы их обрадовало, если бы он в них что-то делал».

Панч и сам потешался, вспоминая свою учебу в «Браунинг», или в «Лоуренс Смит», или в «Лумис», или репетиторство на Морнингсайд. Но как ни старался он скрыть это за смехом и беспечностью, иногда становилась заметной глубокая рана, тяжелая память о недовольстве отца. «Меня послали в «Сент-Бернард», где обучение велось по английской системе, и я взбунтовался, – рассказывал он. – Я был левшой, а меня заставляли писать правой. В результате до сих пор делаю много ошибок: вместо того чтобы написать «197», пишу «179». В общем, я проучился в «Сент-Бернарде» лет пять-шесть и до сих пор получаю письма с обращением «Старина…». – Поджав губы, он тихо добавлял: – Я никогда в жизни не дал им ни гроша».

В 43‑м он пошел в морскую пехоту. Служил на Филиппинах и в Японии, с теплым чувством вспоминал сурового капрала морских пехотинцев Россидеса («Он помог мне повзрослеть».) Демобилизовавшись в 46‑м, поступил в Колумбийский университет («Отец был в ученом совете») по специальному списку декана. Во время Корейской войны его снова призвали и произвели в лейтенанты. В 54‑м, проработав год репортером в «Milwakee Journal», Панч Сульцбергер перешел в «The New York Times», где до самой смерти Орвила Драйфуса почти никто в отделе городских новостей ничего о нем не знал и мало о нем думал. Он был просто Панч, веселый сын Артура Хейза Сульцбергера, темноволосый, кудрявый парень, который курит трубку, носит костюм от Пола Стюарта, в лифте говорит всем «привет», иногда бродит по отделу новостей, рассматривая краску на стенах или вентиляционные люки. А как только в четыре часа дня заканчивалась общая планерка, Панч обычно удалялся в комнатушку за кабинетом главного редактора, садился там, выпивал и болтал с закадычным другом Тёрнером Катледжем.

Они дружили много лет, и в этом не было ничего необычного; Тёрнер Катледж, казалось, дружил со всеми: с рассыльными и с сенаторами, с коридорными и с бутлегерами. Вполне естественно, что Панч Сульцбергер, у которого, как и у Катледжа, были нелады в семье, домой никогда не торопился, а торчал с пяти часов в прокуренной комнате, выпивая что-нибудь с Катледжем и другими членами «клуба» – бухгалтером Джо Альдуино, кадровиком Ирвином Таубкином (они тоже не ладили с женами), а также менеджером по распространению Натом Голдстейном, чья супруга смирилась с тем, что он «женат» на «Times» и особо не ждала его дома.

Катледж относился к молодому Сульцбергеру по-отечески, но без снисходительности, охотно давал советы, но Панч предпочитал принимать решения сам. И все же с годами их дружба крепла, притом что большинство боссов «Times» в те годы держались с Панчем вежливо, не более. Даже Джеймс Рестон, когда прилетал в Нью-Йорк из Вашингтона, после спешного рукопожатия проносился мимо него в кабинет издателя «Times» Орвила Драйфуса. Все в редакции, видя Драйфуса в более или менее добром здравии, думали, что он останется на своем посту еще и в 80‑е; никто и помыслить не мог, что Панч станет кем-либо иным, кроме как Панчем.

Спустя почти месяц после смерти Драйфуса Панч Сульцбергер в тридцать семь лет стал самым молодым издателем в истории «The New York Times». О его назначении сообщил всем 72-летний отец, председатель совета директоров. В том же коммюнике он выразил сожаление в связи с отставкой Амори Брэдфорда: «Амори Брэдфорд был прекрасным руководителем и опорой нашей организации. Мы глубоко сожалеем о его решении уйти со своего поста. Нам всем будет его не хватать».

В первый год пребывания Панча на посту издателя он разработал планы самого драматического передела власти в истории «Times». В эти планы входило назначить Тёрнера Катледжа на новую должность исполнительного редактора, обеспечив ему тем самым безоговорочную власть над «воскресным» отделом Лестера Маркела, вашингтонским бюро Рестона и всеми отделениями «Times» в стране и за рубежом. Маркел, согласно плану, становился «помощником главного редактора» с упоминанием его имени в выходных данных – ту же должность занял теперь и Джеймс Рестон, за которым осталась и его колонка; оба сохранили авторитет в газете, но решения Катледжа оспаривать более не могли.

Маркел заявил решительный протест, но ему к тому времени стукнуло семьдесят, редактором воскресного выпуска он проработал уже сорок один год. Сульцбергер, признавая громадный вклад Маркела в развитие газеты, настоял на его замене благоразумным человеком по имени Дэниэл Шварц, который с 1939 года работал заместителем Маркела. Большая часть отдела приветствовала эти изменения. Авторитарные методы Маркела за долгие годы сломили дух многих репортеров и редакторов; у одних случались настоящие истерики, другие уходили и потом выписывали бывшего шефа в плохих романах. «Все эти годы, – сказал один редактор, – Лестер Маркел был нашим великим иудейским патриархом, а мы были его сыновьями, и он прекрасно умел внушить нам, насколько же мы его недостойны».

С Джеймсом Рестоном в Вашингтоне дело обстояло иначе. Подчиненные обожали его и подражали ему; он был всегда уверен в себе, держался неофициально, даже курьеры называли его «Скотти». Когда Рестон говорил, в тембре его бесподобного голоса, будто доносящегося издалека, в том, как он тщательно подбирал слова, как держал паузу, звучало нечто, придававшее всему сказанному вес творящейся здесь и сейчас истории.

Близкие друзья Рестона в вашингтонском бюро возмутились, но не удивились, услышав про план Сульцбергера. Ничто, поступавшее из Нью-Йорка, – любая нелепость, как ворчали они, – не казалось удивительным. Так, два года назад, в 1962‑м Гаррисона Солсбери назначили «национальным редактором», и все истории, исходившие из-под пера журналистов «Times» во всех американских бюро, включая вашингтонское, должны были проходить через офис национального редактора, так что Гаррисон Солсбери обладал прерогативой давить на Вашингтон – что и делал. Вашингтонцы жаловались, что Солсбери одержим идеей заговоров и тайных темных дел американского правительства, а если его подозрения не подтверждаются, он начинает подозревать коллег в недобросовестности и в выгораживании друзей на Капитолийском холме. Люди Рестона в ответ клеймили Солсбери конспирологом, на которого повлияли долгие годы, проведенные в качестве корреспондента в СССР, – как выразился один сотрудник вашингтонского бюро, «Солсбери так долго наблюдал соратников Сталина, что теперь сам как из Политбюро!»

Так или иначе, Солсбери продолжал обрушивать на Вашингтон свои указания, идеи, вопросы. Не стоят ли за сделкой Джонсона деньги Клинта Мерчисона? Что на самом деле на уме у Эйба Фортаса?[90] Верны ли слухи о том, что Госдепартамент намерен признать Монголию? (Люди Рестона говорили, что Солсбери задавал им последний вопрос столько раз, что, вероятно, Госдепу придется действительно признать Монголию.)

Именно Солсбери, говорили вашингтонцы, и, возможно, Клифтон Дэниэл приняли решение напечатать в «Times» едкое замечание президента Кеннеди во время конфронтации администрации со сталелитейщиками в апреле 1962 года. Уоллес Кэрролл из вашингтонского бюро написал в своей статье, что президент Кеннеди негодовал по поводу решения воротил стальной промышленности повысить цены на всю продукцию и отозвался о них очень резко, но Кэрролл не вкладывал в уста Кеннеди прямую цитату, которая потом появилась в его статье: «Отец не раз говорил мне, что все бизнесмены – сукины дети, а я-то до сих пор не верил!» Это выпускающие редакторы в Нью-Йорке узнали из достоверного, на их взгляд, источника, что президент употребил такое выражение – и Солсбери позвонил Кэроллу, велев ему добавить цитату в готовый текст. Автор ответил, что он сам таких выражений из уст президента не слышал. А когда Солсбери стал настаивать, отрезал: «Черт с вами, сами вписывайте!»