Герман Романов – Царская доля (страница 10)

— Ты в Ригу, если что, сам беги. В Голландии отсидишься, царь Алексей твоего возврата требовать не станет. А если что — предупрежу вовремя, сбежать успеешь — мир велик! Поспособствую — письма рекомендательные дам, возьмут на службу.

— Хорошо, ты сказал, я услышал…

Меншиков медленно отошел к дальним кустам, за которыми стоял поручик его лейб-регимента. Зашептал тому на ухо:

— Слушай меня, Василий! Тухлое наше дело, обложили со всех сторон. А посему надо нам за жизнь побороться. Кто из драгун у тебя на сторону царевича переметнуться хочет?!

— Почитай половина желает, ваша светлость. Только я убью каждого, если замечу измену — и так пара сотен уже сбежала…

— Не надо, поздно уже. Всем скопом ненадежных драгун собери, и на караул возле пленников выстави. А с надежными служивыми в арьергарде будешь — левее с ними заберешь, когда реку переходить будешь. И за пленниками пригляда не дай держать — выбери коня со шведом, и еще с каким пленником, на твое усмотрение, они мешать смотреть будут.

— Понял, Александр Данилович, — поручик хитровато прищурил глаза. — А кого забрать прикажешь?

— Петру Алексеевичу все равно кого на кол усадить рядом со шведом — с того прока нет, как со свиньи шерсти. Токмо не фельдмаршала или старого князя, любого возьми, нам перед царем отчитаться надобно будет. Да вот еще — возьми сие, это задаток.

Меншиков нащупал в кармане взятые у Шереметьева два перстня — отыскал нужный, слишком хорошо он знал его, у самого был подобный. Сунул в ладонь поручика, пальцы того мгновенно сжались как пасть у щуки. Однако «светлейший» успел заметить вспыхнувший огонек алчности в глазах, и только сейчас уверился в том, что дело выгорит.

— Позже тысячу червонцев получишь, вот тебе в заклад еще перстенек, — Меншиков стянул с собственного пальца третий перстень фельдмаршала, который надел минуту назад. — Как деньги получишь, то мне отдашь — он для меня ценен…

— Не буду брать, я ведь верю, ваша светлость…

— Забери! Вот так спокойнее — мало что в бою выйдет, ведь шальную пулю получить запросто можно, а так моя судьба спокойна будет. Да, вот еще дело какое — у тебя три генерала, те самые перебежчики. Улови момент, и двоих по голове огрей несильно — пусть на берегу полежат в беспамятстве, рядышком, пока их черкасы не найдут. Мыслю, царевич такому от нас подарку обрадован будет зело.

— Сделаю, ваша светлость. А кого прикажите?

— Да князей, а вот немчика Балка оставь, и выведи — от тебя и от меня подозрение царское отвести надобно. А так все просто — в ночном бою вырвались из окружения через врага многочисленного, и не виноваты, что многих в той схватке потеряли. Ты только по уму все соверши — сам левее иди, их правее направь, а в середке лошади с теми, кого увезти надо. Остальное не твоя забота, там само собой пойдет.

— А что с преображенцами, они ведь с караульными бдят?

— Так черкасы их в бою убьют, али изменники драгуны зарежут, какая тебе разница будет? В ночном бою десятки потеряем, так что двое еще падут — невелика потеря, теряют больше иногда!

— Понял, Александр Данилович, все спроворим, как нужно.

— Вот и хорошо, раз такие дела пошли, нам с тобой свой интерес блюсти надобно. Держись меня — в полковники выведу, графом станешь! Да и поместье получишь — деревеньку дам, мне верные люди нужны.

— Век тебе служить буду, ваша светлость!

— Так и служи этой ночью. Давай, людишек своих расставляй, а мне гвардейцев в атаку поднимать надо. Прорываться станем!

Меншиков пошел к мерцающим углям прогоревших кострищ, на губах заиграла зловещая улыбка, когда он прошептал:

— Как хорошо, что жадных дураков хватает…

Глава 12

— Кажись, государь, битвы не будет. Белые тряпки с редутов вывесили, хорошо видно, князь Михайло Голицын протянул царю подзорную трубу, и Петр Алексеевич припал к ней правым глазом, удовлетворенно хмыкнул, затем негромко пробормотал:

— Значит, дописался младший Балк старшему братцу, зело хорошо. Живота их не лишу за измену, но со службы пинком выбью! В Сибири век свой доживать станут, злыдни!

— А куда им деваться было, как и всем немцам кукуйским, — Голицын усмехнулся. — Враз бы слободу огнем пожгли и всех ее жителей перебили. И патриарх бы одобрил сие начинание. Ведь еще Адриан, как мне помнится, прямо на Боярской Думе тебе предлагал весь Кукуй выжечь, в геенну огненную превратить. Судный день тем провести, чтобы соблазнов бесовских с иноземных земель идущих, у нас не было. Ну и дурни!

— Прав ты тут, Мишка, — Петр всегда обращался к генерал-поручику по имени, ибо был он одним из первых его «потешных» барабанщиков, и сторонником реформ на европейский манер, которых среди родовитых аристократов было не так много. А тут по роду из Гедеминовичей, к доводам которых царь был вынужден прислушиваться. Отчего князя Василия Васильевича, сестрицы Соньки полюбовничка, не то, что не казнил, даже кнутом не выдрал для острастки. Отправил только в ссылку, далекий Пинежский Волок, где он не так давно и помер.

— На патриарх мне за все ответит, каин он и иуда! А ведь Стефашку местоблюстителем поставил, доверие к нему имел, а он вон как со мной поступил, лиходей и отступник.

— Ничего, государь Петр Алексеевич, разберемся со всеми. Токмо осторожность блюсти надобно — Москва тот еще град, до сих пор по старым укладам живет и стрелецким духом пропитан. И Стефан Яворский в нем влияние большое имеет…

— А я его на место нашего кира Ианикиты поставлю, архиепископом Прешбурхским и патриархом всего Кокуя, в колпаке шутовском скакать у меня будет, — Петр ощерился, и Голицын отвел взгляд, прекрасно понимая, что эти слова отнюдь не шутка.

Последние недели монарх был вынужден ломать свой жесткий норов — показательно посещал церковные службы и прикладывался к кресту. Анафема ведь действовала, и солдаты норовили дезертировать из войск «отлученного царя». Остановить одними репрессиями и казнями неповиновение не удавалось — так что пришлось царю лицемерить. Ведь в полках насчитывалось в лучшем случае шесть, иногда семь сотен солдат, по сути один батальон вместо двух. Лишь гвардейцы были почти в полном составе — беглых насчитывалось только несколько десятков, в основном из московских жильцов, рода которых примкнули к царевичу.

Армия из Твери вышла в двадцатитысячном составе, десятая часть уже «расстаяла» в дороге. А мужиков с телегами приходилось охранять, а на ночь даже связывать попарно — волками смотрели, приходилось для острастки вешать наиболее злобных и непокорных. Однако восемнадцати тысяч служивых, пятую часть которых составляли верные преображенцы и семеновцы, должно было хватить для нанесения поражения мятежникам, которых под Клином было до двадцати пяти тысяч, но большей частью гарнизонных солдат и едва обученных рекрутов. И лишь тысяч шесть полевых войск, что перешли на сторону царевича, представляли серьезную угрозу — то были ветераны многих сражений со шведами. Подсылы сообщали, что их переодели в ненавистные царю Петру и его гвардейцам стрелецкие кафтаны, с нашитыми поперек груди разноцветными полосами.

— Стрельцов нет, государь — редуты занимают гарнизонные солдаты, у них есть пушки, но дымков не видно. Нашим драгунам машут треуголками, пропускают по тракту, рогатки убрали.

— Как драгунский полк пройдет, пусть пехота одним батальоном занимает редуты и разоружает бунтовщиков. Но токмо с ласкою, да уговорами — негоже их встревожить раньше времени, потом суд да дело вершить будем! Но офицеров сразу под караул взять!

— О том упреждение сделал, государь, — Голицын мотнул головой — злобная мстительность Петра ему не нравилась, но он прекрасно понимал, что государь в своем праве. Однако, на его взгляд, не стоило устраивать казни в Твери — это не столько запугало народец, сколько озлобило людишек, что стали верой и правдой служить мятежному царевичу. А тот их всех пригрел, и что худо — дворяне и жильцы московские его руку держать стали.

Да еще Долгоруковы, давние противники Голицыных, открыто на сторону Алексея перешли, а вместе с ними Ромодановский, Гагарины и Волконские — а такая княжеская фронда была крайне опасной, и ужалить могла ядовито. Многие из них генералы, пусть и в майорском ранге, да бригадиры — но от того не менее опасные, ибо со шведами с первого дня воевали, еще со дня Нарвы злосчастной. И недооценивать их чревато по скверному исходу, и опрометчиво — они всяко лучше тех иноземцев, которых государь над русскими поставил командовать.

Таких нельзя недооценивать!

Драгуны проехали между редутами, эскадрон за эскадроном — но людей в полку было немного, сотен пять, не больше. А вот на земляных укреплениях, усиленных срубами и эскарпами, народа было побольше, причем изрядно. Голицын прикинул — на первый взгляд на каждом из двенадцати редутов было до полторы сотни служивых. Полнокровная рота фузилеров, усиленная пятью-шестью пушками, причем не полковыми — стволы массивные, по шесть-восемь фунтов, не меньше.

Прорвать линию из дюжины таких укреплений, что перегородили обширное поле, представлялось сложной задачей. Справа, где шел тракт, лес на пригорке, причем густой, для маневра совершенно неподходящий, хотя инфантерия пройдет, но без пушек и обозов. Слева ручей с топкими берегами и небольшим обрывом. Там атаковать можно только пехотой, кавалерия сразу увязнет. Так что хорошо, что Балк изменил…

Конец ознакомительного фрагмента.

Продолжение читайте здесь