Герман Романов – На пути к победе (страница 28)
— Пора, пора, — преодолев ватную слабость в коленях, Григорий Иванович вскочил на ноги. И мысленно отдав самому себе приказ, и рванулся вперед, в плотную завесь земляной пыли и густого дыма — в роще горело все, что можно было пылать, от деревьев и кустарников, до взрывающихся автомашин и мотоциклов. Но то, что нужно было увидеть, он мог разглядеть — бросившийся на него немец, который не ополоумел от взрывов, сохранив хладнокровие, тут же получил две пули из ТТ. Пробежал мимо горящего «панцер-ягера», рядом с которым лежали тела, вторая самоходка, к его удивлению была полностью разрушена взрывом — скорее всего от прямого попадания снаряда детонировал боекомплект. Как-то машинально пристрелил кричащего немца, палец автоматически потянул спуск, и лишь потом пришло осознание, что зря потратил патрон — фриц разевал рот, уподобился вытянутой на берег рыбе, видимо, беззвучно орал во всю глотку, прижимая к распоротому животу дымящийся клубок сизоватых кишок — ему всю требуху вывернуло. И тут маршала обогнал Курдюмов, неловко толкнув локтем — Григорий Иванович чуть было не выстрелил, не узнав. Адъютант был в жутком виде, в изорванном в клочья обмундировании, даже нищие на картинках выглядят намного пристойнее. Но если обогнал, значит, спину прикрывают, и чуть наискосок посмотрев, он увидел старшину в шлемофоне, глаза совершенно дикие, видимо, толком не пришел в себя после обстрела. Бывает такое даже с ветеранами, действуют, не осознавая, что ничего не слышат, в горячке, порой даже тяжелораненые сражаются, не ощущая боли…
Глава 38
— Сучья жизнь, бля, как же так!
Кулик полз, матерясь сквозь зубы, ругаясь в три загиба. И не было, хоть ты тресни, никакой радости — немцы за спиной, сейчас очухаются, как стрельба прекратится, заметят их и всем хана — нужно будет оставшимися гранатами подрываться. И как назло, ногу подвернул, наступить на нее нельзя — от боли глаза из орбит выкатываются. И еще два настоящих ранения, в плечо, но там, судя по болезненным ощущениям, засело в мясе. А вот когда ему осколок лоб распорол, пройдясь вскользь по черепу, вообще непонятно, видимо на излете, но кровь уже остановилась, чуть сочилась. Но ведь адреналин в жилах бурлил, боли совершенно не чувствовал. Рощу миновал в каком-то жутком темпе, так никогда в жизни не бегал, и все как в калейдоскопе, и память моментами — тут помню, здесь не помню, будто с чудовищного перепоя. И на то была причина весомая, наша родимая артиллерия, им же пестованная. За залпом полка «катюш», которых в
— Сейчас, товарищ маршал, сейчас. Давайте помогу китель снять, и перевязку сделать нужно — у вас все плечо в крови. А на лбу все коркой схватилось, грязь сплошная — лучше не трогать, пусть в медсанбате отмывают. Да и воды у нас нет, у меня флягу пробило, вся вытекла.
Подсевший рядом старшина уже достал перевязочный пакет, принялся снимать китель, и первое что бросилось в глаза, напрочь оторванный маршальский погон, отсутствующий как таковой. Зато, как ни странно уцелели практически все награды, кроме кругляшка медали «За оборону Ленинграда», а вот колодка осталась. А еще понял, что в прорыве полегли все, только трое их осталось, хотя бежали пятеро. Старшина сбросил со спины набитый чем-то баул, и только сейчас Григорий Иванович понял, что этого его комбинезон, превращенный в вещмешок для переноски портфеля и планшетки. А еще не мог припомнить, откуда у него в руках оказался «калашников», который таковым, понятное дело, не являлся, хотя был на него похож, но не более. «Штурмгевер», немцы начали его делать на год раньше, и каким-то образом он его «затрофеил», хотя не помнил как.
— Мы в рукопашной с немцами сошлись — они очумелые были, но за клинки схватились, вас там и порезали. А вы башку одному рукоятью проломили, схватили автомат этот и бежать. Я пристрелил фрица, подсумок схватил, и за вами следом, а товарищ полковник того кто вас ножом резал, кулаком сшиб и пристрелил.
Кулик только хмыкнул, покачав головой — какие интересные моменты мимо памяти в горячке проходят, скажи кому, что маршал в реальной «рукопашной» сошелся, да еще рукоятью ТТ, как молотком череп пробил — никто не поверит, как и самому до сих пор не вериться, что не только выжил, но и как-то вырвался из западни. Но взгляну на баул, понял, что ему нужно сейчас, больше всего нужно — нервы как струна, тронь — зазвенят.
— Открой портфель, там фляжка маленькая — нам по стаканчику коньяка не помешает. И останется лоб обработать, не хватало еще столбняк подхватить или заражение крови, тогда к чему все эти бега аборигенов через пампасы. Да и бинты там есть — все возили на всякий случай, а он и случился. Вот такой каламбур невеселый, не знаешь, где и что когда в жизни пригодиться может. Открывай смело, там не бумаги только, мои вещицы тоже, для коротких поездок собраны. И сигареты есть — покурить можем. И попить найдется, и перекусить, всего понемногу.
Баул был распотрошен, портфель открыт — серебряная фляжка с коньяком, накрытая стаканчиком, быстро извлечена. Стопку налили до краев, протянули — Кулик ее жахнул глотком. Кивнул Курдюмову и старшине — выпейте. Те не чинились, опрокинули по стаканчику, повеселели. И в четыре грязных руки приступили к перевязке, которую маршал прервал.
— На руки свои посмотрите. Чаем холодным грязь смойте, потом одеколоном — после чего коньяком раны обрабатывайте смело.
Появилась фляжка, танкисты вымыли руки, щедро плеснули на пальцы одеколона из бутылочки. И приступили к делу, с полным знанием предмета и немалой сноровкой — люди бывалые, опыт немалый имеют. Лоб отмыли и перебинтовали, принялись за плечо — действительно, ножевое ранение, ни с чем не спутаешь. Все запеклось, рубашка прилипла, оторвали ткань. Кулик беззвучно матерился, но перетерпел «экзекуцию» собственной неразумности. Перевязали, извлекли из портфеля чистую рубаху, умыли чаем, чуть-чуть плеснув на руки — нужно поберечь, пить хочется. И сняли с ноги сапог, размотали портянку — вся лодыжка опухла, сразу не разобрать, сломана или сильный ушиб, а может и вывих. Григорий Иванович взглянул еще раз, понял, что тут нужна квалифицированная помощь, произнес:
— Лучше не трогать до медсанбата. Надо только обратно сапог на ступню надеть, попробуйте. Чистые портянки только возьмите — там запасные лежат. Хотя нет — не налезет, опухло все.
Танкисты переглянулись, и Курдюмов произнес:
— Лучше перетянуть и надеть, боли будет меньше, когда все пригнано. Ступать сможете, ночью нам к своим выходить — здесь сидеть бесполезно, но до темноты лучше не дергаться — увидят моментально. Да и артиллерия гвоздит, еще сдуру снаряд поймаем, в воронке надо пересидеть.
Григорий Иванович подумал, кивнул, соглашаясь.
— А ты стратег. Как звать:
— Михаилом, отца Иваном звали, в японскую погиб, в Порт-Артуре, фейерверкером в крепостной артиллерии служил — я младенцем тогда был, когда батю призвали. В гражданской отвоевал, два года себе приписал.
— Понятно, тезки мы по отцу с тобой, а старшина у нас Иван!
— Я ведь тоже Иваныч, товарищ маршал, и фамилия у меня Иванов…
Всех троих пробрал смех, ржали как кони, прикрывая рты. Обычная нервная реакция — весь день в напряжении, чудом несколько раз избежали неминуемой смерти. Затем приступили к ноге, перетянули свежей портянкой ступню, с трудом натянули сапог — Григорий Иванович даже губу прикусил до крови осколком выбитого зуба. Произнес:
— Там возьмите консервы и хлеб, перекусите, и пачка папирос есть. А я пока трофеем займусь, благо патроны для него у нас есть. Оружие всегда под рукой держать надо. Да ешьте вы, не смотрите на меня так!
Сам достал сосиски — американские консервы в ходу на фронте, эти особо ценились, только для старшего комначсостава, выложил испеченный утром хлебец — еще мягкий. Из запаса выдал каждому по пачке папирос — те «Северной Пальмире» удивились, как и «Кэмелу».
Но к автомату Григорий Иванович не прикоснулся, не успел — неожиданно для танкистов прилег и приложил ухо к земле — такое ни с чем не спутаешь, когда по земле на небольшом отдалении, с версту, идет в атаку масса танков в плотном построении…