Герлинде Пауэр-Штудер – Конрад Морген. Совесть нацистского судьи (страница 13)

1 сентября 1939 г. на встрече в рейхстаге я сказал две вещи. Во-первых, после того как нас втянули в эту войну, нас не победят ни сила оружия, ни фактор времени; во-вторых, если евреи развязали мировую войну, чтобы добиться истребления [Ausrottung] арийских народов Европы, это произойдет не с арийцами, но скорее с евреями, которые будут уничтожены.

Отметив, что эти слова вызвали продолжительные аплодисменты присутствующих, историк Джеффри Херф говорит: «Реакция аудитории во Дворце спорта показывает, что нацисты верно поняли сказанное им Гитлером на знакомом им языке: нацистский режим в тот момент убивал евреев». Даже если по этим аплодисментам можно судить о хорошем понимании аудиторией языка Гитлера, поскольку фюрер прибегал к нему уже за несколько лет до начала уничтожения евреев, существуют, как мы увидим, достаточные свидетельства того, что сам Морген не был готов к обнаружению в 1943 г. факта массовых убийств в Освенциме-Биркенау.

Тем не менее остается фактом, что к 1942 г. Морген должен был знать о зверствах на Восточном фронте. Мы не можем утверждать, что он закрывал на них глаза, поскольку он выступил с обвинениями против самого опасного преступника, до которого смог дотянуться, — Германа Фегеляйна. Но он преследовал Фегеляйна лишь за коррупцию, а не за то, что тот не оставлял после себя «ни деревень, ни людей, ни вообще жизни». Позже мы еще рассмотрим реакцию Моргена на кульминационный момент «окончательного решения еврейского вопроса». А сейчас нас интересует, свидетельствует ли его очевидное безразличие на более ранних стадиях расправы над евреями об испытываемой им расовой неприязни.

Неоднозначность его отношения к расовому вопросу проявляется в том, как он разбирал дело другого обвиняемого в преступлениях против гражданского населения, Оскара Дирлевангера. Дирлевангер возглавлял подразделение, отправленное охранять команды дорожных рабочих в окрестностях Люблина. В ноябре 1941 г. Морген выслал Норберту Полю телеграмму, в которой сообщал, что Дирлевангер и его люди установили в этом регионе «деспотическую власть» (Willkürherrschaft): они совершали ночные рейды, в ходе которых устраивали облавы на евреев и грабили их[170]. В телеграмме «захваты, вымогательство и грабеж евреев под покровом ночи» порицаются — и едва ли выбранные слова выражают презрение к правам жертв.

После войны Морген сообщил Корпусу контрразведки, что Дирлевангер арестовал евреев за совершение ими кошерного забоя скота, освободил тех, кто мог дать крупный выкуп, а остальных расстрелял[171]. Он проводил «эксперименты» над еврейскими мужчинами и женщинами, убивая их с помощью инъекций, смешивая затем их плоть с конской и изготавливая на основе этой смеси мыло. Как сказал Морген следователям, у него даже был образец такого мыла.

Морген сообщил также, что, когда он попытался арестовать Дирлевангера, ему сказали, что тот находится под покровительством начальника Главного управления СС Готлоба Бергера. Соответствующую часть просто вывели из генерал-губернаторства и дело по приказу Гиммлера прекратили[172]. Морген был возмущен таким решением.

К своим показаниям он добавил впечатляющую историю[173]:

Поразительно, но при том, что [Дирлевангер] расправлялся с евреями, у него самого была еврейка-служанка. 16-летняя девочка, свежая, как маргаритка, которая спала рядом с его спальней и проводила с ним весь день. […] Ко мне пришел эсэсовский офицер, который сказал, что он посетил Дирлевангера и был представлен юной девушке. Они вместе выпили шнапса или ликера, и он вынужден был в шутку выпить из рюмки этой девушки. Поначалу он счел это неподобающим, поскольку был едва знаком с дамой, но потом все-таки выпил — а после этого узнал, что девушка была еврейкой. Его расовая гордость была страшно задета, и он сказал: «Как можно было ставить меня в такое положение?» Он счел это оскорблением.

По словам Моргена, это свидетельствовало об «эксцентричности Дирлевангера». Сам Морген не назвал розыгрыш Дирлевангера оскорблением, он сказал, что так его воспринял офицер. И «расовую гордость» имел офицер, а не Морген. Однако эксцентричным он счел не то, что офицер оскорбился предложением выпить из рюмки еврейки, а то, что Дирлевангер устраивал подобные розыгрыши. Суть розыгрыша не комментировалась. Точно так же Морген счел эксцентричным не то, что Дирлевангер «расправлялся с евреями», а то, что он при этом сожительствовал с еврейской девушкой.

Таким образом, Морген понимал антисемитское возмущение офицера, но не разделял его. Когда следователь сослался на одно из его предыдущих замечаний: «Вы говорили о так называемых расово низших народах», — Морген возразил: «Я не говорил о расово низших, я говорил только о евреях и поляках»[174]. В этом отношении Морген отличается от ученых-правоведов своего времени, труды которых были пронизаны расовой идеологией. Эти юристы, почти все — университетские профессора, основывали свою расовую юриспруденцию на определении расы, которое сформулировал Ханс Фридрих Карл Гюнтер, ведущий расовый антрополог Германии: «…группа человеческих существ, которая отличается от любой другой […] человеческой группы специфическим соединением физических и умственных признаков и которая производит потомство только собственного вида»[175].

Понятие расы, сформулированное подобным образом, фигурировало, например, в сочинениях Эрнста Рудольфа Губера, видного конституционного эксперта Третьего рейха. Доказывая, что конституция нацистского государства должна быть völkisch — национальной, он утверждал[176], что «политическая нация [Volk] формируется единством вида [Art]. Раса — это естественное основание для Volk. Раса есть общность по происхождению, отмеченная специфическими телесными и умственными характеристиками». Схожая концепция расы соединялась с вульгарным антисемитизмом у ученого-юриста Эрнста Форстхофа[177]:

Volk есть сообщество, которое покоится на онтологической однородности [eine seinsmäßige, artmäßige Gleichartigkeit…]. Осознание однородности [Artgleichheit] и национального [völkisch] чувства единства проявляет себя в способности осознавать видовое многообразие [Artverschiedenheit] и различать друзей и врагов. В самом деле, осознавать видовые различия важно там, где чья-либо принадлежность к другой нации неочевидна, как, например, у еврея, стремящегося создать иллюзию однородности и членства в Volk путем активного участия в культурной и экономической жизни […]. Возрождение немецкой политической нации положило конец этому обману и разрушило последнюю надежду еврея на то, чтобы жить в Германии иначе, нежели осознавая, что он еврей.

Неизбежным следствием такого расового мышления стало то, что Вильгельм Штукарт и Ганс Глобке озвучили в комментариях к «нюрнбергским законам» в сентябре 1935 г.: «В отличие от доктрин равенства всех людей и принципиально неограниченной свободы личности по отношению к государству, национал-социализм вводит жесткое, но неизбежное признание естественного неравенства людей и существующих между ними различий [Verschiedenartigkeit]»[178].

Через год после принятия «нюрнбергских законов» Морген опубликовал книгу «Военная пропаганда и предотвращение войны»[179], научное исследование того, как пропаганда способствует разжиганию и ведению войн. «Когда военная пропаганда разжигает ненависть, страх, гнев, алчность, зависть, жажду славы и тому подобное, — пишет автор, — она поднимает разрушительные силы войны против мира»[180]. Морген говорит, как студент, изучающий международное право, а не как сторонник национал-социализма. Он неискренне уверяет читателей в мирных намерениях Гитлера[181]. И что особенно интересно, он выдает почти гротескную политическую несуразицу: «Германия хочет мира, честного мира на благо всех народов»[182]. Но в то время, когда нацистские теоретики-юристы отстаивают «нюрнбергские расовые законы», Морген сетует на существование рас как на причину розни. «После [Первой мировой] войны, — пишет он, — Германия распахнула свое сердце миру», ожидая сочувствия, но вместо этого встретила злорадство триумфаторов. Он приходит к горькому выводу:

Похоже, у мира есть закон, цель которого — строго поддерживать естественное разделение народов по расе, языку и культуре; это не допускает сближения или ассимиляции, и это бьет по народу, который исповедует примирительный подход к другим, который благожелательно улыбается тем, кто остается внутри своих границ и держится на приличном расстоянии от соседей[183].

Таким образом, разделение народов по расовому признаку — это, на взгляд Моргена, часть проблемы, а не путь решения.

Изучение последующих дел Моргена показывает, что, в отличие от ведущих нацистских юристов, он никогда не допускал уничижительных замечаний о евреях. Фактически он осуждал плохое обращение с ними и даже преследовал обвиняемых в убийстве еврея на том основании, что они посягнули на его право на жизнь. Очевидно, его безразличное отношение к расправам над евреями не было связано с расовой ненавистью.

7. Из Кракова в Бухенвальд

Март 1942 г. ознаменовался для Моргена кризисом. Получив предложение возглавить новый суд в Лемберге (Львове), он направляет в отдел кадров Главного судебного управления СС в Мюнхене просьбу избавить его от этого назначения. Вместо этого он просит перевести его из генерал-губернаторства в другое место, желательно в Норвегию или на Балканы[184]. В подкрепление этой просьбы Морген перечисляет свои достижения в этом регионе: количество обвинений, которые он предъявил, количество подсудимых по этим делам, а также поездки, которые ему пришлось совершить в связи с делом Зауберцвайга, которое он называет «очагом коррупции» (Korruptionsherd) по аналогии с «очагом эпидемии» (Krankheitsherd). Под конец он выдвигает дополнительный аргумент: