Герлинде Пауэр-Штудер – Конрад Морген. Совесть нацистского судьи (страница 15)

В марте 1944 г. обследование всех 20 000 заключенных Бухенвальда показало, что 80 % из них недоедают[205]. В то же самое время Морген уютно устроился в лагере[206]:

Да, я все время находился в Бухенвальде. Я заставил их дать мне комнату с телеграфом. Все это было очень комфортабельно. Концентрационный лагерь получал разнообразные новостные радиосводки. Кроме того, там была своего рода курьерская служба. Так что я сидел, как паук у своей паутины. Ходил туда и сюда. Смотрел, чем занимаются люди. Или они приходили ко мне.

Выживший узник лагеря сообщил американцам, что он каждый день делал Моргену массаж[207].

Морген заявил, что он тщательно изучил в лагере все[208]:

Перед началом расследования я изучил концентрационный лагерь во всех деталях, проверяя особенно внимательно то, что казалось мне важным. Я посещал эти места неоднократно и без предварительного уведомления. В самом Бухенвальде я проработал восемь месяцев […].

И добавил: «Почти невозможно, чтобы меня так долго вводили в заблуждение».

Хотя Морген нарисовал искаженную картину лагерной жизни, он не был невосприимчив к ужасам. В отчете, составленном для американцев в январе 1946 г., он написал[209]:

Порочность системы концлагерей […] кроется в раковой опухоли самой системы, справиться с которой не могут никакие реформы. Эта система может быть гуманной, только если в ней находятся идеальные люди. И это именно то, чего в концентрационных лагерях не было. Часть заключенных — в среднем около 40 % — были настоящими преступниками. В силу своего эгоизма, жестокости и неуправляемости они невероятно развращали окружение своим вероломством и преступным поведением. Поскольку самоуправление давало им власть над остальными заключенными, они безоглядно злоупотребляли ею и тем самым вынуждали «политических» принимать ответные меры для самозащиты. В результате ситуация складывалась так, что в концлагере буквально можно было купить чью-то жизнь за сигарету.

Хотя власть коменданта де-юре ограничивалась, де-факто он мог делать все что хотел. Начнем с организации повседневной жизни. Он мог заставить заключенных часами стоять на перекличке после работы. Даже в сильный мороз — без рукавиц. Он мог издеваться над ними как угодно. Как известно из армейской жизни, есть множество законных способов беспощадно мучить людей.

В нормальных условиях люди будут протестовать против такого деспотического режима. Но что мог сделать заключенный? Выйти из лагеря он не имел права. Пожаловаться на своих мучителей он мог только им же — тем людям, расположение которых стремился заполучить, чтобы не лишиться всякой надежды вернуть свободу. А освободившись, он не смел открыть рот, чтобы не подвергнуться риску немедленно вновь попасть в заключение. Так узники сами делали все, чтобы превратить свою жизнь в ад. Эсэсовцы в лагере это понимали. Коменданты держали заключенных взаперти, истязали их, доктора обращались с ними жестоко и умерщвляли их, охранники издевались над ними и убивали при «попытках к бегству», капо без отдыха обрабатывали их дубинками и, чтобы укрепить свою власть, часто доводили других заключенных до самоубийства. […]

В этой системе все зависело от начальства. При жестоком коменданте лагерь превращался в ад. Если комендант был гуманным и держал в узде свой персонал, лагерь был сносным. Поэтому отчеты, поступающие из концентрационных лагерей, так сильно различаются. Персонал лагерей по большей части был плох. Плох изначально, поскольку никто не назначал туда способных и безупречных людей — об этом речи не шло из-за нехватки руководящего состава. Туда направляли только шлак, который нельзя было использовать больше нигде. За редкими исключениями. Гиммлер хорошо понимал, насколько губительна и разлагающа лагерная среда. Он выпустил приказ, согласно которому ни один член СС не должен был служить в концентрационном лагере больше двух лет. Этот приказ никогда не выполнялся, по крайней мере, последовательно.

Бесправные заключенные, плохой человеческий материал, всемогущая охрана, нехватка эффективного контроля — таковы были главные причины тяжелых условий в концентрационных лагерях.

Здесь Морген проницательно анализирует разлагающее действие машины концлагеря, что явно противоречит другим его радужным описаниям. И американские следователи не единственные, кому он описывал лагеря как ад, если коменданты жестоки. Как мы увидим, то же самое он заявлял судебной системе СС в годы войны.

Пытаясь понять, почему так различаются описания лагерей, сделанные Моргеном, мы должны иметь в виду три факта. Во-первых, Морген отделяет время своего пребывания в Бухенвальде как от предыдущего, так и от последующего периодов, когда Пистер еще не прибыл в Бухенвальд и когда Германия находилась в состоянии разрухи[210]. Есть некоторые основания верить, что в то время, когда Морген находился в Бухенвальде, условия там были чуть лучше, чем до и после этого, хотя они и не были даже вполовину так хороши, как он опишет их позднее. Морген работал в Бухенвальде с лета 1943 г. до весны 1944 г. Пистер стал комендантом Бухенвальда в январе 1942 г. По свидетельству Ойгена Когона, узника, который долго пробыл там в заключении, условия в лагере заметно улучшились после 1941 г., то есть уже при коменданте Пистере[211].

Во-вторых, Морген был склонен защищать СС, хотя и не обязательно отдельных членов этой организации. Примером тому его показания на суде над Освальдом Полем, который, возглавляя Главное административно-хозяйственное управление СС (Wirtschaftsverwaltungshauptamt), отвечал за лагеря. Там Морген перечисляет причины смерти заключенных, в которых не может быть обвинена лагерная администрация[212]. Среди них казни тех, кого доставляли в лагерь только с этой целью — «поскольку эти казни применялись не к заключенным концлагеря, вы не можете обвинять в этих преступлениях концлагерь или его администрацию»; уничтожение евреев — «комплексы для уничтожения не имели отношения к концентрационным лагерям»; смертность по естественным причинам среди заключенных — «в обычной жизни люди тоже так или иначе умирают»; эпидемии — «администрация концентрационных лагерей делала все, что было в их силах, для предотвращения вспышек эпидемий»; драки среди заключенных — «в этих смертях следует винить узников лагеря»; и даже присутствие среди заключенных представителей интеллигенции — «они, конечно, умирают быстрее других». Этот перечень едва ли не смешон в качестве попытки выгородить эсэсовцев, но Моргена вызывали в суд как свидетеля защиты, и он объяснял, что всего лишь пытается возложить вину на того, на кого следует, а именно и прежде всего — на людей, создавших систему концентрационных лагерей. «Возвращаясь к истинным причинам, — говорит он, — мы видим, что дело было в создании концентрационных лагерей как таковых. […] Я должен повторить еще раз и еще, что виновны власти, которые проводили эту безумную политику»[213]. Разумеется, такая формулировка косвенно реабилитирует СС.

Наконец, третье и последнее: Морген был чувствителен к конкретным проявлениям жестокости, но нечувствителен к страданиям вообще. Его нравственное чувство воспламеняло то зло, которое преднамеренно причиняли невинным жертвам жестокие люди. Он считал систему концлагерей порочной, потому что она давала злым людям свободу творить злые дела. Его возмущало то, что эти люди превращали жизнь заключенных в ад, но его не слишком заботило то, что сами условия уже были адскими, поскольку эта ситуация создавалась не конкретными злодеями. В 1945 г., когда вокруг рушился Третий рейх, а беженцы спасались от приближавшихся со всех сторон фронтов, Морген вновь посвятил себя войне с преступностью в рядах СС, будто не замечая бедствий войны реальной. Это равнодушие к страданиям, но не к преступлениям может объяснить несоответствие между его неприязнью к представителям человеческого «шлака», которые мучили заключенных, и удовлетворенностью условиями, в которых заключенные жили.

8. Карл Отто Кох

Бухенвальд, июль 1943 г.[214] Бухенвальдское расследование Моргена сосредоточилось на бывшем коменданте Карле Отто Кохе, при котором условия, согласно Пистеру, были «совсем другими». К моменту визита Моргена Кох уже был комендантом лагеря Майданек в Люблине — с этой должности он был впоследствии снят, — и большинство старших офицеров его команды также получили новые назначения[215].

Несколькими годами ранее, когда Кох еще был в Бухенвальде, он попал под подозрение в совершении финансовых преступлений. Председатель суда СС и полиции в Касселе, наследный принц Вальдек-Пирмонтский[216], посадил Коха на время следствия в тюрьму, но Гиммлер распорядился выпустить его и издал распоряжение, позднее получившее название «lex Waldeck», — приказ, запрещающий брать под арест любого коменданта без разрешения самого Гиммлера[217]. В конечном счете следствие приостановилось за недостаточностью улик (Кох принуждал свидетелей к даче ложных показаний)[218].

Морген решил возобновить расследование дела Коха «по собственной инициативе» [auf eigene Faust], как «фанатик справедливости»[219]. Он провел обыски в домах тех, кто входил в прежнюю бухенвальдскую команду Коха, — эти люди теперь занимали другие должности, но все еще имели дома в Веймаре. Там обнаружились огромное количество золота и обстановка, не соответствующая их легальным доходам, поэтому Морген допросил их и проверил банковские счета. Выяснилось, что счета эти внезапно увеличились после «еврейской акции» 1938 г. (Такое отвлекающее словосочетание Морген использовал для обозначения печально известного погрома «Хрустальная ночь».)