Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 22)

§ 4

Сам факт существования нашего светловолосого босоногого друга служит достаточным доказательством того, что в Утопии-модерн человек будет свободен быть настолько праздным или бесполезно занятым, насколько ему заблагорассудится, после того, как обзаведется для себя удовлетворительным доходом, необходимым для оплаты расходов по содержанию, для страховки на случай старости или болезни и, наконец, для покрытия тех обязательств, которые налагаются рождением детей.

Такое всемирное государство, как Утопия-модерн, не допускает нравственного насилия. Если, например, даже с учетом ограничительных законов о праве наследства в Утопии, кто-либо наследует сумму, избавляющую его от необходимости трудиться, ему разрешается жить как живется. Для мира полезно существование известного числа праздных людей. Труд как моральный долг хорошо вписывается в мораль рабов, и только.

Пока никто не стонет под бременем тяжелого труда, до тех пор нечего тревожиться о том, что есть люди, которые работают меньше других. Утопия не предназначена для излечения человечества от зависти. Из досуга в хорошей нравственной и интеллектуальной атмосфере произрастают эксперименты, рождаются философия и новые направления искусства и науки.

В Утопии-модерн должно быть много людей, располагающих значительным объемом свободного времени. В нашем мире мы слишком сильно подчинены навязчивой идее о строгом идеале, веря, что непрестанно напрягающийся глупец только и достоин уважения. На деле же то, что делается наспех и по принуждению, никогда не делается хорошо.

Государство перестает быть свободным, когда никто из его подданных не расхаживает себе беззаботно взад и вперед, а все работают из последних сил. Но независимость, полученная по наследству, будет очень редко встречаться в Утопии. В большинстве случаев право на широкую свободу придется зарабатывать. Как у мужчин, так и у женщин будет много поводов для значительного повышения своей личной ценности над уровнем минимального заработка. Отсюда появится возможность обособленной личной жизни, свободного передвижения с места на место и исполнения множества различных задач, а также требуемые для учреждения различных интересных предприятий силы и свобода действий, время для встреч и кооперации с интересными людьми – словом, все то, что придает жизни вкус. Утопия-модерн обеспечит всем одинаковое право на жизнь и будет возможно меньше принуждать к труду, но она будет сулить по-настоящему заманчивые награды. Целью организации минимального заработка, повышения доступного всем уровня житейских удобств и комфорта, обеспечения слабых и безработных является не отнятие у жизни тех благ, которые действуют на людей, стремящихся к ним, как мотивационные факторы, а модификация их свойств. Цель Утопии-модерн не в том, чтобы обесценить жизненную энергию, а в том, чтобы изъять из жизни уныние и безнадегу, и саму борьбу за существование перевести от низших к высшим позывам, тем предупреждая и нейтрализуя планы людей нечестных, трусливых и звероподобных. Тогда светочем и главным фактором жизни станет широкая и энергичная фантазия – одно из величайших человеческих достоинств.

§ 5

После того, как мы заплатили за наш обед в маленькой гостинице, которая в нашем мире находилась бы в Вассене, ботаник и я стали обсуждать рабочие законодательства в Утопии. Прежде всего, конечно, мы кое-как пересчитали полученную сдачу – медяки, оставшиеся в нашем распоряжении, производящие некоторое впечатление изящной чеканкой, но в весьма ограниченном количестве. Пора перейти к практическому ознакомлению с рабочим вопросом!

Встав, мы решительно покидаем гостиницу, осведомившись, где находится справочное бюро. Тут же мы узнаем, что отдел труда расположен в одном здании с почтовой конторой и другими общественными учреждениями. Несомненно, человека, переселившегося в Утопию из земного государства, в этом здании поразит многое. Ботаник охотно пропускает меня вперед, я же стараюсь казаться как можно развязнее в этом новом положении нанимающихся рабочих.

Отделением заведует маленькая остроглазая дама лет тридцати шести. Она с большим и нескрываемым любопытством разглядывает нас.

– Ваши документы? – говорит она.

Что у меня на сей случай в карманах? Обыкновенный британский паспорт, многажды проштемпелеванный разными визами, удостоверение члена французского Клуба Туристов, читательский билет библиотеки Британского музея, чековая книжка Лондонского банка… У меня дурное чувство юмора – так и подмывает вывалить перед ней все это и принять на себя последствия. Однако я благоразумно воздерживаюсь.

– Утеряны, – наконец кратко сказал я ей.

– А у вас? – спросила она ботаника. Последний молчал и смотрел на меня.

– Тоже утеряны, – ответил я за него.

– Как, у обоих?

– У обоих.

– Каким же образом это случилось?

Я удивился сам своему быстрому ответу.

– Я перенес падение с обледенелого склона, и документы выпали.

– Вы что, оба упали? – обратилась она вновь к ботанику. Тот всё молчал.

– Нет, – постарался я выручить его. – Он доверил мне свои документы, а я их потерял со своими. Позор на мою голову.

Она удивленно уставилась на меня.

– У него в кармане прореха, – произнес я – быть может, чересчур поспешно.

Ее манеры слишком утопичны, чтобы она могла продолжать в том же духе. Кажется, она размышляет о дальнейших тонкостях процедуры.

– Ваши номера? – задает она другой вопрос.

В голове мелькает эта проклятая книга в гостинице.

– Сейчас, – сказал я, потирая лоб. – Сию минуту, – пытливый взор маленькой женщины окончательно смутил меня. – Подождите, я сейчас…

– А ваш номер? – спросила она ботаника.

Наступает опять пауза, и ботаник переводит недоумевающий взор с меня на маленькую женщину.

– Ваш номер?.. – повторяет она.

– «А» большое, «Б» большое, – медленно начал он. – «А» маленькое, девять, четыре, семь, кажется, так?

– «Кажется, так»? Разве вы не знаете?

– Наизусть – не знаю, – отвечает самым любезным тоном ботаник. – Нет.

– Вы, кажется, хотите меня уверить, что не знаете своих номеров? – интересуется маленькая женщина, и в голосе ее звучит легкая нотка раздражения.

– Не знаем, вы правы, мы не знаем их, – сказал ботаник, расплываясь в любезной улыбке.

Я тоже улыбаюсь.

– Не правда ли, как это странно, – объявил я при этом, – что мы оба забыли свои номера?

– Вы шутите, этого не может быть, – произносит миниатюрная дама.

– Гм… Как вам сказать… – бормочу я.

– Но это легко узнать, – продолжает она, не обращая внимания на мой невнятный ответ. – Я полагаю, большие пальцы у вас на руках сохранились при падении?

– Дело в том… – начинаю я, но ее проницательный, насмешливый взгляд останавливает меня. – Конечно, большие пальцы у нас целы.

– Так я пошлю отпечатки их вниз, и мне сообщат ваши номера. Но уверены ли вы в том, что потеряли документы? Как странно. И позабыли свои номера?

Мы глупо ухмыляемся, как бы подтверждая, что это действительно странно. Хозяйка с озабоченным лицом подходит к машинке для снятия отпечатка большого пальца. В эту минуту в отделение входит какой-то мужчина, и она, явно выдохнув, поспешно рассказывает этому визитеру, в чем дело.

– Просто не знаю, что делать в данном случае, сэр…

Он смотрит на нас, и в его серьезных глазах мелькает… любопытство. Особо странной ему кажется, по-видимому, наша одежда.

– В чем дело, мадам? – осведомляется он.

Она поясняет.

До сих пор все виденное нами в Утопии являлось доказательством порядка и невиданной еще на земле целесообразности. Но мне в высшей степени казалось странным то, что все люди, с кем мы встречались и разговаривали – хозяин гостиницы, эта женщина, босой паганист, – представляли самый обыденный тип и являлись полной противоположностью обстановке. Но при первом взгляде на вошедшего мы поняли, что в нем есть что-то, соответствующее общему тону Утопии. На вид ему было лет тридцать пять, это был высокий, прекрасно сложенный человек. Во всех его движениях чувствовались сила и здоровье, выражение чисто выбритого лица его было идеально спокойно, форма губ говорила о твердой воле, а большие серые глаза смотрели ясно и серьезно. На нем были надеты шерстяные темно-красные брюки и белая, довольно плотно облегавшая его стройный стан рубашка с вытканной фиолетовой каймой. Видом он напоминал рыцаря ордена тамплиеров. На голове у него красовалась легкая кожаная шляпа с верхом из очень тонкой стали, с небольшими наушниками – что-то от формы солдат Железной армии Кромвеля. Мужчина пристально смотрел на нас, в то время как мы, чувствуя сильнейшее смущение, старались кое-как выпутаться из того глупого положения, в которое сами, по доброй воле, поставили себя. Сознавая всю его нелепость и предчувствуя, что оно может осложниться, я решился сказать правду.

– Дело в том… – начал я.

– Пожалуйста, продолжайте, – ободряет он меня с легкой усмешкой.

– Мы поступили неправильно, – говорю я. – Но наше положение так исключительно, его так трудно объяснить…

– Что вы делали до сих пор?

Мною овладевает твердая решимость разъяснить ему все.

– Нет, – говорю я, – этак вам ничего не объяснишь.

Он опускает взгляд. Я молчу, хотя чувствую, что надо говорить.

– В чем же дело? – уточняет он.

Я стараюсь говорить спокойным голосом, как будто дело идет о пустяках и как будто я убежден, что после моего объяснения ему сразу все станет понятно.