Герберт Уэллс – Утопия-модерн. Облик грядущего (страница 120)
По словам Максвелла Брауна, этот упадок литературы явился неизбежным выражением экономического упадка тридцатых и сороковых. Автор привел яркий контраст между двумя типами ума: один направлен на эстетику, другой – на науку.
«Эстетический» творец, настаивал Браун, находится во власти принятия; он пишет для ответа. Научный работник стремится к знаниям, и ему совершенно безразлично, нравятся или не нравятся людям те знания, которые он производит. Следовательно, эстетическая жизнь обусловлена временем, а наука обуславливает время.
Литература и искусство служат времени либо униженно, либо агрессивно и претенциозно. Они отражают реальные настроения или размышляют о возможных настроениях в сообществе. Не надо писать книги, которые люди не станут читать, и не надо рисовать картины, от которых они просто отвернутся. Недостаточно развитая психология не позволяла провести достойный научный анализ творческой работы. Критика, если она не являлась простым выплескиванием злобы, по сути, либо убеждала, либо запугивала, тем самым заставляя человека купить книгу или слушать музыку, какие нравились тому, кто критиковал. То есть речь шла о пристрастном и пропагандистском выступлении, а не о политической дискуссии.
В экспансивном периоде конца XIX века общая уверенность преуспевающих классов отражалась в большой, полной надежд и устремленной в будущее самодовольной литературе. Каждый критик видел себя вольготно сидящим у камина преуспевающим дядей, но в ХХ веке ощущение надвигающейся опасности беспокоило покровителей литературы и искусства и вынуждало накидывать какую-то защиту на интеллектуальный мир за пределами сферы науки и изобретательства. Прогрессивные замечания утратили свою популярность. Предлагаемое чтение было пронизано изводящей враждебностью к новому и жалобами на воображаемую утраченную преданность и исчезнувшие добродетели.
Писатели того времени не столько желали возвращения к истокам цивилизации, сколько хотели, чтобы больше не предпринималось никаких шагов. Они хотели, чтобы все прекратилось. О, как же они хотели, чтобы все прекратилось! Они тянулись к консолидации, прежде, чем потерять еще больше. В принятых возражениях практически отсутствовала последовательная система. Это были возражения
Один американский писатель XIX века на вполне архаичном английском сокрушался:
«Как обесценилась жизнь и как ныне пуст Мир! Словно Болото, где давным-давно утонули приснопамятные джентльмены Старри. С тех пор, как Марстон Мур и Ньюбери выпили короля Карла, его же джентльмены».
Эти строки знаменуют собой доминирующие в то время настроения.
Максвелл Браун ссылался на фрагменты («Литература отстает», «Исторические документы», серия «Общие идеи», 311 002) из порядка четырех тысяч книг и статей.
Когда мир снова возник из полного запустения Голодных пятидесятых и Великой эпидемии, оппозиционный менталитет возродился в сотнях тысяч пожилых грамотных людей, чьи мозги приспособились и повернулись в определенную сторону. Мир возродился, потому что в людях было что возрождать. Он встретил слишком быстрое и естественное признание среди бесконечного количества умных и активных людей, которые теперь пытались запустить частное дело и частные системы извлечения прибыли. Но было уже поздно! Транспортный Контроль расширялся, вовлекая все больше сторонников. Многие не понимали, как возрождение процветания связано с новой организацией. Это входило в противоречие с духом того времени – хотеть объяснять, почему возрождается процветание. Людям хотелось просто воспользоваться «поворотом судьбы». Транспортный Контроль казался грозным конкурентом, суровым по духу и еще более суровым по применяемым им методам воздействия. Людям чудилось, что он хочет помешать им заготавливать сено при свете солнца. Они слишком хотели видеть в нем огромную и отвратительную угрозу для любой прибыли, награды или гарантии. Они говорили, что ради послушания он предлагает слугам хитроумные механические приспособления, безразличные и опасные силовые машины.
«Разве мы недостаточно мудры и добродетельны, – спрашивали они, – сами по себе, чтобы этот Мировой Контроль пришел «прибрать нас»?»
Очевидно, что новый порядок наполнился решимостью «включить» (ненавистное слово!), если бы мог, всех этих потенциально привилегированных и потенциально безответственных людей. Его суровое лицо обратилось к ним. Его гигиеническая и образовательная деятельность угрожала их жизненному укладу. Он предлагал лишить их естественных волнений, связанных с азартными играми и спекуляциями; забрать законные преимущества, связанные с деловой хваткой. Это угрожало им службой.
«Это невыносимо «скучно»!» – настаивали они.
Они хотели по своему усмотрению быть то хорошими, то плохими. «Бездушное единообразие» стало пугалом для этих непокорных умов.
Рабочие часто возмущались методами Современного государства. И непосредственные работодатели, кстати, тоже. Люди трудно поддавались обучению и очень неохотно подчинялись дисциплине. У школьного учителя оказалось весьма любопытное предположение о членах ядра Современного государства. Неприязнь к тому, что под рукой, вызывала страх перед тем, что могло лежать за пределами. Если исчезнет свобода вести бизнес, какие правила и предписания понадобятся, чтобы заставить своенравного индивидуалиста подчиниться мировому работодателю? Центры Современного государства заговорили о контроле за населением. В этом легко усматривалось отвратительное вторжение в личную жизнь. Весовые категории и деньги – сегодня, жены и родители – завтра.
Эти широко распространенные отвращение, страх и антагонизм вставали на пути у аспирантов Современного государственного Братства, претендующих на ответственные должности в службе Контроля. Работа оказалась по зубам отнюдь не каждому. Отвергнутые кандидаты в члены Братства становились одними из самых непримиримых антагонистов Современного государства. К 1970 году по всему миру, везде, где находились остатки старых процветающих и образованных классов «независимых» и деловых людей, появлялись ассоциации для борьбы с деятельностью ядер Современного государства. Невероятно расплодились Клубы Свободы и Ассоциации свободной торговли, Гражданские Лиги, палаты защиты торговли и общества вроде «Возвращение к законности», а также самые разнообразные общества религиозного и патриотического пробуждения. Школы Современного государства были признаны аморальными, непатриотичными и антирелигиозными. Поразительно, как менялы поспешили в опустевшие храмы и требовали возвращения Христа.
В каждом городе или поселке отыскивался тот или иной человек – чаще всего какой-нибудь пожилой юрист или политик из старых времен, – стремившийся возродить и защитить свои привилегии. Мир в очередной раз услышал о правах народов и наций на свободу, самоопределение и суверенитет в пределах своих границ. Сотни различных флагов с каждым днем все ярче развевались над возрождающейся землей во имя священного имени свободы. Даже увязшие в долгах батраки в американских хлопковых районах, на плантациях и фабриках Индии, Китая и Южной Италии превратились в ярых сторонников индивидуальной свободы.
Поведение низших масс демонстрировало широкое расхождение восприятия и реакций. Невероятно распространившаяся коммунистическая пропаганда военных лет и Голодных пятидесятых усилила естественную враждебность к буржуазии с ее неуемным стремлением наживаться. У возрождавшихся предпринимателей имелось мало шансов объединиться с коммунистами, но Современное государство, перед которым лежали наглядные российские уроки, не стремилось обострять классовую войну в своих целях. Оно совершенно ясно осознавало, что апеллировать к простому мятежному порыву угнетенных означало бы приглашать специалиста-демагога, который подтянул бы за собой банду приспешников и шпионов, а те, в свою очередь, обернулись бы тайной полицией. И все только с одной целью – занять кресло в зале совета.
Де Виндт довел эту мысль до логического завершения:
«Творческая революция не может сотрудничать с повстанческой революцией!»
Следовало безжалостно отбросить самообольщение невежеством и неполноценностью, будто бы это ключи к инстинктивной мудрости, а также подстрекательство к зависти и ревности к знаниям и способностям. Современное государство намеревалось отменить тяжелый труд, а это, в свою очередь, означало ликвидацию любого класса трудящихся, пролетариата, трудовой массы, крепостного или раба, как бы это ни называлось. Современное государство не собиралось использовать дурацкие умственные и физические ограничения. От них планировалось освободиться. Оно пошло на большой риск. Силы реакции организовывали забастовки и массовое сопротивление правилам Современного государства, его экономике занятости, его механизации, его способам перемещения населения. Современному государству предстояло преодолеть немало трудностей на своем нелегком пути.