Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 89)
Они не знали, что предпринять. Фельдшер вечером напомнил, что его дом открыт для них, и они снова втроем пошли в конец Заречной улицы под косым дождем. Дождь был сильный, так что платки вымокли. С полей шляпы фельдшера сбегали ручейки.
Их приветствовала своим странным тявканьем Лиска. А в сарае визжал некормленый поросенок. Мама сразу же стала готовить ему еду из картофельных очистков, зерна, подпортившихся яблок. Анна налаживала самовар. Вокруг нее ходила кошка, мурлыкала.
Печь топилась с утра, и весь день дом неплохо держал тепло, но за ночь, конечно, простывал. Станислав Маркелыч говорил, что зимой придется топить два раза.
Когда они уселись за стол и налили себе чаю, Лиска затявкала на кого-то… Мама быстро взглянула на Анну. Та побледнела.
И точно, раздался стук в окно. Станислав Маркелыч приподнял мешковину, которой полностью закрывал окно в кухне, и все увидели в отсветах свечи лицо, затемненное полями шляпы. Станислав Маркелыч не узнавал пришедшего, а мама с дочерью сразу поняли. Это был Лёвка Смароков.
– Пойду открою? – спросила Анна у хозяина.
– Да?.. А кто же это?..
– Смароков.
И она вышла в сени и отперла дверь.
– Вот ты где, – сказал Лёвка. – Старика-буку смущаешь. А? Зачем?
Он взял ее за руку мокрой холодной рукой. Анна высвободила руку.
– Это уже мне решать, – сказала она.
– Это раньше так было, да и то не всегда. Энкавэдэшники и жиды за нас многое решали, кому где жить, кому подохнуть, кому пожировать. Теперь… теперь решаем мы.
– Вы? Ты, что ли?..
– И я в том числе.
– Поэтому ты загреб наше имущество?
– Я его не загреб, Аня, а… просто перенаправил. Повторяю, милости просим.
– Мы будем жить у Шведова.
– Я хочу сказать твоей матери кое-что.
И он поднялся на крыльцо, Анна посторонилась.
В дом он вошел первым, следом Анна. Смароков поздоровался, огляделся.
– Лёва, как хорошо, что ты пришел, – сказала Пелагия.
– Выпей уж чаю, – предложил фельдшер.
– Нет, Маркелыч. Я по-быстрому… – Но внезапно он передумал и поставил к стене винтовку, снял мокрую шляпу, повесил на гвоздь уже не телогрейку, а темное толстое добротное пальто, расчесал отросшие густые темно-русые волосы. – А… хотя и вправду, чего уж… Холодрыга на дворе собачья.
Лёвка начал отпускать и бородку и еще сильнее стал походить на какого-то персонажа кисти Билибина. Анна да и сам пригласивший фельдшер восприняли услышанное с неудовольствием. Пелагия принесла ему чашку, налила пахучего чая со зверобоем и чабрецом. Травы собирал сам фельдшер. Не только для ароматных чаев, но и для целебных настоек, отваров. И если он видел пришедшую из своих Горбунов с дальнего берега озера бабу Марту, то всегда окликал. Им было про что поговорить.
Лёвка втянул длинным, но красивым, соответствующим его билибинскому образу, носом аромат чая.
– Мм-ах!..
Станислав Маркелыч кивнул, покручивая ус и сверля треугольничками глаз гостя. Пелагия с ожиданием глядела на Лёвку. Он прихлебывал чай, бросая быстрые взгляды на сидевших за столом. Никто не говорил. И тогда Станислав Маркелыч прервал молчание. Кашлянув в кулак, он спросил:
– Лёва, с вещами Пелагии Сергеевны приключилася какая-то нелепая история… Не мог бы ты объяснить такой вот поворот-с?
Лёвка тряхнул головой.
– Мог бы, Маркелыч. Со всем моим удовольствием! – Он отхлебнул из чашки. – Хата наша с батей Дроном, то бишь Андроником Власьевичем, есть самое удобное место для жительства тети Пелагии и Ани.
– Хм… Ты так решил?
– Да-с, Станислав Маркелыч, – ответил Лёвка, передразнивая фельдшера. – Я и сама судьба.
– Но… они вот изъявили иное желание, – возразил фельдшер, оборачиваясь к Пелагии, потом к Анне. Мой домик, конечно, не ихние хоромы, но жить можно, в тесноте, да не в обиде. Ваша с Дроном изба не намного поболее-то.
– Но поболее безопасная, – тут же подхватил Лёвка. – Поболее. У тебя, Маркелыч, вон, печка совсем старая, в трещинах, того и гляди угольки посыпются – и фьют, ахтунг, ахтунг! Höllenfeuer! Что в переводе означает: адский огонь. Вот оно как, Маркелыч, маракуешь?
– Да… это надо развести глины и все замазать, – проговорила мама. – И побелить… Пока нет времени.
Смароков кивнул.
– Печку-то побелить можно, а другое не выбелишь.
Станислав Маркелыч остро взглянул на Лёвку.
– О чем-с ты?..
– Все о том же, Маркелыч. О жидах. Вот хочу вам кое-что порассказать. У немцев это вопрос первостепенной важности. И они его быстро решают. Вам-то тут невдомек, а мы кой-какой… кой-какими сводками располагаем. А именно. В Любавичах-то этот вопрос самый полностью и окончательно решен. Совсем недавно. Да и к лучшему, наверное? Над жидовскими патриархами в старине там мудрили, бороды им подпаливали, ногти ломали. А так всех разом, за скотобойней… У белорусов идет к тому же. Так что к Новому году, глядишь, Белая Русь точно станет такой-то – Белой. А там и вся Россия. Ни жидов, ни партейцев. В Смоленске бургомистр Миншагин всех жидов загнал в Садки, вот, мол, ваш райский прямо Сад. Живите. Пока. Но это вопрос времени. Знаете, что такое Einsatzgruppen der Sicherheitspolizei und des SD? – Он обвел всех взором, в котором плясали огоньки свечей. – Это айнзацгруппы полиции безопасности и СД. Айнзацгруппа! – звучно повторил он и прищелкнул языком. – В Смоленске она имеется. Короче говоря, это особый отряд по уничтожению всяких выродков: комиссаров, комсомольских вожаков, жидовского элемента. Машук подогнал в комендатуру полный список этого отребья. – Лёвка помолчал, единым духом допил чай и, взглянув на фельдшера, сказал: – Там есть и фамилия Шведов.
Стало тихо. Наконец фельдшер пошевелился. Звякнул ложечкой.
– Да ладно, Маркелыч, – проговорил Лёвка, – Шучу. Но такая фамилия там может появиться.
Станислав Маркелыч вскинул на него взгляд.
– Постой, Маркелыч, не кипятись. Ч-ч-ч. Доказывать нам тут ничего не надо. Нам ведь это до ветру. А вот когда прибудут представители айнзацгруппы из Смоленска, ты все и скажешь им, что не жид, не комиссар, а только фельдшер. Но батька мой Дрон вспоминает, что матка твоя Антонина Самойловна была вылитая, извини уж, евреечка. Про батю он ничего не мог сказать, про Шведа. Истинный русак. А вот мамка… да. И тогда выходит, Станислав Маркелыч, ты тоже… того. У немцев с этим строго. Для нас ты русак, Маркелыч, Швед, но для них – жид натуральный. Можешь им стать. Но мне что?.. – Лёвка развел руками. – Я же не из айнзацгруппы. Наше дело маленькое, другое, смотреть за порядком, да и все. Чтоб не баловали. То же и батьке Дрону. Ну вот. – Он отодвинул чашку. – А теперь и маракуйте, где вам безопаснее и лучше.
С этими словами Лёвка встал, шагнул к стене, надел пальто, потом шляпу. Поправил повязку на рукаве, взял винтовку, повесил ее на плечо.
– А чаек хорош, знатный, фельдшерский. Благодарствуем. Ну а я пошел. – Он открыл дверь и приостановился, повернул свое живописное лицо к Анне. – Вас-то с матушкой мы ждем завтра, да. Никак не позднее.
И вышел, затворив дверь.
Слышно было, как скрипит крыльцо. Затявкала Лиска. И все стихло.
Но уже ноябрьский черный ветер подвывал в печной трубе.
Да вдруг через несколько мгновений из комнаты полились звуки музыки. Хрусталёк из варшавских часов вовсю старался.
– Подонок-с, – проговорил хрипло фельдшер.
46
Ветер, гудевший всю ночь, распахнул светозарное утро: голубело и блистало озеро, на противоположном горбатом берегу ярко зеленели сосны, в чистом небе пролетали ослепительно белые чайки, последние чайки, еще не улетевшие на юг. В синем саду покачивались голые ветки. Тявкала Лиска. Анна особенно любила такие утра поздней осени, чистые и безграничные, странно праздничные, но обещающие еще лучший и больший праздник. Когда она вышла из дома и окунулась в это озерное утро, ей почудились звуки музыки – любимого Штрауса «Персидский марш» наверное, и «Прощание с Петербургом», и «Венская кровь», и, конечно, «На прекрасном голубом Дунае», – хотя в кинофильме это была музыка летняя, но Анна его смотрела как раз поздней осенью, и с тех пор Штраус для нее был композитором чистых синих осенних пространств. Эта музыка была как корабль, и на нем-то и можно было попасть уже в весенние дали. А солнцем над этим кораблем сиял «Персидский марш». И этот «Персидский марш» странным образом был какой-то русской музыкой, московской, что ли, то есть музыкой Московского царства с его разноцветными куполами церквей, теремами, наверное, и музыкой и марширующих солдат, стрельцов в красных кафтанах и с секирами на плечах…
«Персидский марш» композитор написал после своей русской одиссеи, длившейся десять лет, в которой были свои циклопы, сирены и цирцеи. И разумеется, это не могло не сказаться на его музыке. «Персидский марш» на самом деле очень русский. Это Анна поняла сразу, едва впервые услышала его. Неспроста и писал он его для Павловского сезона, своего девятого сезона в России. «Марш» впервые был исполнен на вокзале в Павловске.
Да, и солнечные блики на волнах озера блистали россыпью медных духовых «Персидского марша». И в небе горел «Орден Льва и Солнца», которому позавидовал Сенька…
Анна оглядывала небо, чувствуя, что глаза ее тоже голубеют. Свежий ветер овевал щеки, губы, шевелил волосы. «Интересно, – внезапно думала она, – а что за музыка может звучать там, в Вержавске?..»
Это утро казалось наваждением после грязного ненастного вечера, о котором не хотелось и вспоминать.