Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 85)
– То и говорю, – отвечал тот. – Легче упасть с рельсов, чем удержаться на них. А жить рядом с германцем, вооруженным до всех своих зубов, это все равно что на рельсах – танцевать! – воскликнул он и яростно взмахнул рукой.
– На мокрых? – спросил кто-то.
– Да. Когда ты будешь чистить для них картошку и увидишь эту гору оружия, неужели не захочешь одну откатившуюся под стол гранату положить в кастрюлю?
В доме мгновенно установилась мертвая тишина. Только часы и были слышны в большой комнате. Все обдумывали сказанное.
– А вместо гороха – капсюлей? – бойко спросил мальчишка.
– Чему такому вы только учите детей, товарищ фотограф Михаэль Иванович Левинсон, – с укоризною произнесла женщина.
– Я учу? Я фотоделу только и учил ваших сопляков. Ведь я фотограф! Таки в этом мое призвание. Левитан в живописи, Михаэль Левинсон из Каспли – в фотографии. Еще, правда, и другой фотограф милостью божией – Ермаков, фотограф его величества шаха персидского. Так вот только этому я учил ребятишек. И больше ничему. А сейчас говорил про искушение. И совсем не про то, которое у вас вечно на уме.
– Какое это
– Вам рассказать?
– Пустое!
– Хватит!
– А тот фотограф – персиянин?
– Ермаков? Да нет, Дмитрий Иванович. Он на Кавказе жил, там и помер. А по Персии странствовал. Я с ним чай пил в Тифлисе.
– Ах, вот где хорошо! Море и виноград, солнце и никаких тебе германцев. Персы нас любят.
– Не персы, а турки.
– Зачем мы туда не переселились?.. Морозили себя, стариков, детишек. И вот… Зачем нам эта Россия?
– Вам и фамилию тут, что ли, дали? Морозовичи?
– Вот уж верно: если жизнь не меняется к лучшему, подожди – она изменится к худшему. Царь нами помыкал. Черносотенцы били. Большевики дали чуть вздохнуть. И вот новые амаликитяне на нашу голову.
– Эти хужее.
– Тогда филистимляне.
– Нет. Вавилоняне.
– А это и есть персы.
– Не путайте, милочка, божий дар с яичницей.
– Кто же яичница?
– Амаликитяне.
– Да я же не про них сейчас.
– А Божий дар?
– Мы.
– Ох-хо-хо!.. Когда Бог хочет разбить человеку сердце, Он дает ему побольше ума.
– Перестаньте вы уже! Галдеж затеяли…
– Правду говорят, седина – признак старости, а не мудрости. Левинсон, фотограф должен молчать, чтобы карточку не попортить.
– Вот вы и молчите. Оно вам больше к лицу.
– Бойся козла спереди, коня – сзади, дурака – со всех сторон.
– Это что вы там такое бормочете?! А? А?
– Перестань, Михаэль.
– Ох-хох, раньше Лазар всех задирал… теперь этот.
– Лучше подумать, что нам всем теперь делать, если вы такой умный фотограф.
Снова стало тихо.
– Пожрать бы, – послышался голос подростка.
– Пелагия Сергеевна, – сказала женщина, – нас выгнали с пустыми руками. Совсем ничего не дозволили взять…
– Боже мой, – вздохнула Пелагия.
– Но, верно, завтра что-то разрешат забрать. А то с голоду помереть можно.
– Сейчас… что-нибудь придумаем, – суетливо проговорила хозяйка. – Картошки сварить… Самовар поставим.
– Одного будет мало, – деловито заметил Михаэль Левинсон.
Аня зажгла лампу, оглянулась. Ее окружали бронзовые лица с шевелящимися темными глазами, на головах шапки волос или настоящие шапки и платки. По стенам колыхались тени. Переговаривались женщины, кашляли старики, дети о чем-то спорили. Случилось что-то невероятное, и дом, столько лет бывший лучшим все-таки местом в мире, уютным, спокойным и умным, вмиг стал другим, чужим, непонятным. Она хотела разжечь самовар, но этим тут же занялись другие. И картошку чистили другие. Кончилась вода, и надо было принести свежей. Но уже действовал комендантский час. Осенью его снова переменили: с девятнадцати часов до семи. Но двое подростков взяли ведра и отправились за водой. Колодец был недалеко.
Все ждали их возвращения, чутко прислушиваясь к звукам, долетавшим с улицы. Лаяли собаки. Где-то тарахтела машина.
– Что же они так долго?..
– Надо было терпеть.
– Одно и то же…
– Да, человек должен терпеть и жить хотя бы ради любопытства.
– Терпеть да терпеть. При царе, при вожде… и сейчас.
– О каком царе ты говоришь, Бэла?
– О таком.
– О каком вожде?..
– Ай!..
– И что мы им такого сделали?
– Так-то тоже вопрошали… Ох-хо, давным-давно. Когда римляне еще порешили казнить десять великих законоучителей.
– Михаэль снова за свои сказки.
– Почему сказки?.. Сущая давняя правда. И вот, тогда одного первосвященника порешили спровадить за ответом, мол, за что ниспослана кара?
– Куда?
– Что «куда»?
– Да спровадить?
– На небо, куда же еще.
– А говоришь, не сказки. Перестань, не хочу слышать!
– Не хочешь, Бэла, не слушай. Кто там рядом, плюнь ей в уши.