Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 49)
Тимоха писал, что эта народная песня самая любимая у шахтеров Донбасса. И Сенька пел дальше на свой лад:
Смысл песни совсем не вязался с воодушевлением певшего. Сенька был в ударе. Он размахивал воображаемым молотом. Закидывал чуб набок и даже курил несуществующую папиросу. И пел дальше, пропустив пару или больше куплетов:
– Конторе? Я? – громогласно вопрошал Сенька. – Да никогда!
И распевал во всю глотку дальше:
Но, повторяя последние строчки как припев, он немного изменил их, и получилось даже лучше: прощай, Анюта-ламповая. В этом была какая-то неясная правда про Аньку… то ли лампада тут слышалась, то ли вообще в том смысле, что шел от Аньки Исачкиной свет. И, кручинясь на манер забубенного взрослого, он пропел с лихим отчаянием последний куплет:
И тут даже слезы выступили на его глазах, хотя Фофочка оставалась с Варькой. Но ему уже казалось, что он и вправду был тем парнишкой коногоном на шахте.
Он не знал еще, будет ли прощаться с Анькой и Жемчужным. Не опасно ли? Анька-то вряд ли кому скажет, а вот Илья… кто его знает. Хоть и друг закадычный, но… И может, отнести Аньке журналы? Или пускай Варька отнесет?
Но Сенька взял все четыре журнала с повестью Беляева и понес их после обеда Аньке.
А она – прямо на него и едет на велосипеде. Сенька чуть не подпрыгнул от радости. Так ему не хотелось попадаться на глаза ее матушке. Он представлял эти ее глубоко посаженные сердито-вопрошающие глаза и ежился.
– Анька!
Та ехала, конечно, в черной юбке и сиреневой старой вязаной кофте, босая. Родители ей запрещали надевать штаны, точнее – матушка запрещала, отец не был так строг во всех этих мелочах и до своего ухода из церкви, а тем более сейчас, после того, как стал расстригой. А матушка спуску не давала.
– Кто подарил? – спросил Сенька, кивая на багажник.
Анька с улыбкой тормозила, вставала на землю босыми ногами, убирала прядь за ухо и оглядывалась с недоумением.
– А, это…
За багажник зацепилась ветка цветущей сирени. Сейчас дом Исачкиных утопал в белой и махровой сирени.
– Арутюнчик? – не отставал Сенька. – Ухажер зубастый?
Анька замахнулась на него.
– Вот как сейчас д-э-а-м по балде!
Николо Арутюнян был сыном зубного врача Еразика Ивановича, присланного из Смоленска несколько лет назад спасать касплянцев, воющих от зубной боли и прочих недомоганий, вместе с другими советскими врачами, да так и оставшегося в селе из-за судьбоносного стечения обстоятельств: здесь он повстречал рыжую зеленоглазую Раю, дочь священника Евдокима, и бросил семью, квартиру в Смоленске на Армянской улице над Днепром. Жена его вскоре вышла замуж за военного, и тот начал, как говорится, строить ее сыновей, Николо не выдержал и сбежал к папке, двое других остались, видимо, им по вкусу пришлась эта муштра отчима.
Кудрявый белозубый черноглазый Колька был шибко умен, всем помогал с уроками, задачки щелкал как орехи и никогда не зажимал несколько копеек для похода в клуб, если приезжала передвижная киноустановка. Деньги-то у него водились. Еразик Иванович все время починял зубы касплянцам.
Ну и как новоиспеченный зять священника дружил с семьей другого священника – с Исачкиными, навещая тех в праздники, приходя на семейные торжества, конечно, со своим Колькой. И мальчик сдружился с девочкой.
Это все не нравилось ни Сеньке, ни Илье Жемчужному. Они даже однажды подстерегли Кольку и начали задирать его, но тот им ответил, что ежели они хотят с ним сразиться, то пожалуйста, он, как говорится, к их услугам, хоть сейчас. Только один на один. Озадаченные Сенька и Жемчужный пошли за ним. Он привел их в ничейный вишневый садик позади дома и велел ждать. Вскоре вернулся с шахматной доской.
Сенька начал озираться и узрел в кустах крышку старого улья.
– Досками будем драться? – спросил он, отломив с треском доску и оборачиваясь к Кольке.
Жемчужный покатился со смеху. Он кое-как умел играть в шахматы, а Сенька нет. И Жемчужный принял вызов. Колька быстро и легко обыграл его. А Сеньке вдруг что-то сверкнуло из игры, шахматные фигуры как будто на миг исполнились каким-то необъяснимым смыслом. И он попросил научить его, научился и, выменяв старый штык на шахматы у Ильи, научил всех играть на хуторе, даже деда Дюргу.
Но с Колькой они так и не подружились. Изредка схлестывались за шахматами, подначивали другу друга.
– Я журналы несу, – сказал Сенька.
– Уже прочитал? – удивилась Анька.
– Перечитал.
– Снится Атлантида?
Сенька усмехнулся и ответил:
– Снится Вержавск… – Он помолчал и добавил со вздохом: – Так туда и не доплыл.
Анька рассмеялась. По ее лицу прокатывались солнечные волны. Они стояли под большой липой с клейкой зеленой листвой, трепетавшей от порывов ветра.
– Так чего вы ждете, капитаны? – спросила она с вызовом.
– Нету… – Он потер пальцами воздух. – Да и вообще… Не до этого.
Они помолчали.
– Так чего с журналами? – спросил Сенька.
Анька кивнула назад.
– Отнеси домой, там мама в огороде копается.
Сенька тревожно зыркнул на нее.
– Ань, возьми ты, ну пожалуйста.
Анька улыбалась, ее ореховые глаза сияли, на щеках играли солнечные блики.
– Эх ты, – сказала она, – пятнадцатилетний капитан. Давай уже.
Она положила журналы на багажник, но не смогла хорошенько придавить их железной пружинистой рамкой, журналы разъезжались.
– Ну вот видишь? – спросила она.