Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 48)

Тот просмеялся и ударил себя в грудь.

– Может, и я в этой секте? – спросил он запальчиво у Ильи.

Илья поправил очки, облизнул толстые губы и спросил тихо:

– А ты хотел написать?

Сенька вздрогнул, бледнея, отвернулся, а потом взорвался:

– Я похож на иуду?!

Илья молча глядел на него. И Анька. Сенька вскочил, но не убежал, а начал расхаживать перед ними, сжимая кулаки, играя желваками, сплевывая, сопя.

– Да хватит уже, – сказала ему Анька.

– Я думаю, – произнес Илья, – думаю… надо писать письмо.

Сенька остановился, взглянул на него.

– Какое?

– Вот обо всем этом. Об этой нелепице, свадьбе, пении дуры Алёны…

– Куда, в Смоленск?

– Нет, – ответил Илья, качая головой, – в Москву. Сталину.

К вечеру пришло новое известие: арестованы Семен и священник Евдоким; рассказывали, что и за Алёной приехал Егор Саныч, но с той приключился обморок, и милиционер плюнул да так пустой и вернулся в пролетке. Фофочка снова наладилась нести передачу, но Сенька сказал, что и сам по-быстрому сбегает, взял еду уже не в корзинке, а в холстинке, и в сумерках поспешил к домзаку. Сегодня дежурил толстячок Пантелеймон. Он не ругался, а только велел оставить холстинку, мол, сам передаст. Сенька так и поступил. Хотя ему и не терпелось все узнать у Адмирала, как же, мол, так? Что происходит? Но Пантелеймон сразу щелкнул затвором винтовки, как только увидел, что Сенька подался к складу.

– Садану, больше не упреждая, – сказал Пантелеймон спокойно.

И Сенька отступил. О Пантелеймоне ходили слухи, что он родного брата Олега зарубил, бегавшего по густым поречским лесам с братьями Жигаловыми. А в другой раз штыком заколол бродягу, притащившегося откуда-то в Касплю, ошивавшегося у церкви, выпрашивавшего подаяния, а потом залезшего в огород за капустой к Пантелеймону. Кличка у него, у этого Пантелеймона, была Стюдень из-за его толстоты и хладнокровия.

На следующий день к Савинкиным пожаловали и все музыканты во главе с Фейгелем. Это уже по-настоящему взбудоражило Касплю. Говорили, что секта землемеров использовала музыку для классового угнетения сознания трудящихся. Неспроста же и чудной инструмент Фейгеля был конфискован у помещика Кшиштофа. Ладно, баян, скрипка, но арфа? В арфе той и было скрыто главное зло. Она настроена – на былую жизнь. Не хочешь, а загрустишь да запоешь, как то и произошло с бедной бабкой Алёной.

Вся свадьба-то к Савинкиным и угодила, говорили с радостью. Радовались, что не были на той свадьбе. Ну и вообще, оно ведь интересно получается, когда кого-то выводят на чистую воду. И особенно ежели раскулачивают: дома ладные освобождаются, земли, скот уходит в общее пользование, а в клубе устраивается аукцион, распродажа конфискованных вещей. Там и добротный тулуп можно недорого приобрести, и пуховые платки, и мягкие валенки, платья, самовары, чашки, блюдца, ложки из серебра, ножи позолоченные, портсигары, подсвечники, домотканые дорожки, половики, сапоги, гребенки черепаховые, украсы всякие, шкатулки, да хоть бы и только чернила в чернильнице, бумагу и книги, ежели грамотеев зацепили, – оно очень даже в толк и впрок, детки-то сейчас все в учебе, в гоньбе за новым счастьем новой жизни, в ней без грамоты никак, а ты попробуй все это купи для обучения, деньги требуются лишние, а откуда они у крестьянина? Другой раз на праздник престольный и выпить нечего или на день рождения. Жить-то так веселее!..

Даже если и не достанется, к примеру, дом никому, как то и приключилося с хутором Дюрги. Пожар всегда весело смотреть, хоть издалека. Да и погадать занятно, куды оне подевалися, Дюрга с Устиньей? А ну не ровён час, заявятся в глухую полночь, хлебушка попросят? Вроде по-человечеству, по-християнству и подать надобно. Но ведь оне ж преступники? Перешедшее в колхоз добро пожгли. Мироедствовали всю жизнь и под конец злое сотворили миру. Что ж их – приласкать за такое? Накормить да спать уложить на печку, согнав ребяток?.. А может, и так. И покормить. И уложить. Да как захрапят в четыре дырки – дуй до Машука. А то ведь такое уж бывало: укрывали, кормили дезертиров, а как тых споймали, оне всю подноготную и выдали, у кого и где пряталися, кто им сала с хлебушком отрезал, да лука с чесноком добавлял. И добродеев тож тащили к Машуку.

Жизнь трудная, неласковая, а то и попросту живодерня. Но говорят, так надобно. Счас живодерня, а завтрева – рай коммунизьма. Попы обещали той рай с тыщу лет. И хватит. Надо новых пророков послушать. Авось, оно и получится. Потому и кровь, и разор бывают. Значит, продвижение происходит в заданном направлении. Как об том и говорил вождь. И один, и другой.

Фофочка теперь от любого стука на дворе вздрагивала, тревожно глядела потемневшими глазами на Сеньку. За него боялась. Но рассуждала, что ведь Евграф-то сам ушел, снял груз тот с сыночка. Так думал и Сенька, с облегчением, конечно, думал…

Но на следующий день на улице повстречался ему дознаватель Василий Тихомиров, симпатичный блондинистый парень со светлым умным взглядом, одетый, как обычно, во все чистое и наглаженное, – мамка старалась, надеялась, что рано или поздно займет сынок место Тимашука, самый его кабинет с сейфом, выкованным Герой.

– А, Сеня, привет, – запросто сказал он, похлопывая себя по бедру папкой.

– Здравствуйте, – отозвался Сенька, пытаясь уйти, но Тихомиров остановил его.

– Не торопись, пожалуйста.

Сенька задержался, бросая на него исподлобья колючие взгляды.

– Ты ничего не забыл?

Сенька начал мрачно краснеть, но отрицательно помотал головой.

– Хорошо, что помнишь. Но не слишком ли затягиваешь?

– С… чем? – с трудом выдавил из себя Сенька.

Тихомиров светло и радостно улыбнулся.

– Ну не валяй дурачка. Это тебе не к лицу. Ты же почти отличник. И будущий пилот. Товарищ Тимашук с нетерпением ждет твое донесение. Как полководец с линии фронта. И я присоединяюсь. Считай это поручением комсомола. Ты уже комсомолец? Как нет? Почему?

Сенька вернулся домой подавленный. Вечером Фофочка тут же заметила это и выудила все подробности в конце концов. Удивление ее было безмерным. Она сжимала пальцами виски и бормотала:

– Ах… ироды… лжецы… душегубцы… всех передавить задумали… Что ж нам делать-то?..

Сенька тоже был в полной растерянности. Не мог уразуметь: как же так? Зачем Машуку еще и его донесение? Ведь, наверное, Евграф «во всем сознался». Чего ему еще? Зачем? Да в самом деле, отсюда надо уносить ноги, вослед за дедом Дюргой. Но куда? Он мучительно раздумывал, не мог спать. Потом проваливался в черную яму, которая тут же вспыхивала яркими снами с погонями, драками. Пробуждаясь, он думал, что уж лучше драки, сражения, чем такая вот морока бумажно-чернильная. То он вдруг засыпал и видел это донесение проклятое размером с простыню, и он малевал его кистью, какой красят дома. Малевал алой краской, и вся простынь напитывалась ею, намокала, и те слова стекали на пол, воняя… Даже отца увидел. Правда, тот был в противогазе, и глаза его лишь смутно виднелись за стеклами. Сенька его спрашивал, что делать-то? Отец отвечал, но голос его звучал так глухо, что ничего не разберешь… Но, очнувшись, Сенька вдруг ухватил окончание отцова слова: «…асс». Асс? Сенька напряженно думал, думал. Встал и побрел впотьмах по избе. В сумерках смутно виднелась кадка с водой на скамеечке у двери. Зачерпнул ковшом, напился. А в висках стучало: асс! асс! И вдруг гулко как в колокол ударило: Дон-басс! На Дон-басс, к братьям, к Тимохе и Ваське!

Сенька ошалело глядел вокруг и готов был прямо сейчас подхватиться и сорваться.

Также на него смотрела измученными глазами Фофочка, когда рано поутру он остановил ее, уходящую на работу, и все выложил.

– Ты чиво… совсем очумел? – наконец хрипловато спросила она.

– А что, лучше настрочить донос на Адмирала?

– Погоди, еще неизвестно, как оно все повернется…

– Да и пусть поворачивается, – сказал Сенька жарко, – но без меня, ма!

– А учеба? Ты же… летчиком задумал?..

– Ну и там есть школа, Тимоха писал. Да по дурости своей не хочет доучиваться. А я – доучусь.

– Как же ты поедешь… с чем… Нет! Замолчи. Мы что-то другое придумаем.

И она ушла. А Сенька не находил уже себе места, спать так и не лег. В школу идти не было мочи, и не пошел, сказав Варьке, что у него живот болит чего-то, будто хвостом кто в нем вертит, пусть там скажет.

– Сам ты прохвост, Сенька! – выпалила она и ушла.

А Сенька сразу принялся собираться. Он уже окончательно все решил. Недаром и Дюрга братьев услал туда же. Может, и сам? А что?! Сенька аж сел на скрипучий табурет, потер глаза. Как это сразу об том не подумалось? Что Дюрга с Устиньей побегли на Донбасс за внуками? И Машук не сообразил. И Семен. И никто. А хитрые брательники сидят там молчком на своей шахте, понимая, что письмо могут перехватить. Ну и ну… Вот дела. Сенька снова встал и заходил по скрипучим половицам туда-сюда. Да! Да! На Донбасс! Он уже не маленький. И кайло и лопату сможет применять, как оно требуется. И чего там? Вагонетку гонять с углем. Даешь родине угля! Настоящей родине, а не Каспле Машука. Вержавску будущего! И ведь как все сходится, в той стороне и летное училище – Харьковское. Ай! Сенька чуть не подпрыгнул от радости, внезапно затопившей его. Он пьянел от грядущей воли. Прочь отсюда, от ваших кулаков-подкулачников, от Тройницкого, Машука, Хаврона Сладкоголосого. Там настоящая жизнь, настоящее новое. Хоть и нелегкое, как пишут братья. Да ему сил достанет справиться с трудностями. Просто у братьев нет мечты. А когда она есть, то и все трудности по плечу. И Сенька припомнил песню, переписанную в письме Тимохой, да и запел ее: