Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 29)

– А то мы баб не видали! – отрезал Дёмка и пошел прямо на Дюргу.

– Не пушшу! – рявкнул тот, раскорячиваясь.

Дёмка обернулся к своим и приказал:

– Давайте.

– Стойте! – снова сказал Евграф. – Георгий Никифорович, это бесполезно, поймите. Ни к чему не приведет. Только все хуже…

– А ты не с ними ль заединщик?! – спросил, отдуваясь, Дюрга.

– Георгий Никифорович, вы же знаете, что нет.

– Да?.. Но кто оне такие есть? Где представитель власти? – не сдавался Дюрга.

– Мы и есть представители, – пробовал чеканить, но как обычно, чуть шепелявил из-за порезанных губ Дёмка.

– Фуражку драную с чужой балды нацепил и думаешь, власть? – прорычал Дюрга.

И тут Дёмка взбесился, захрипел, рванул на боку что-то, и все увидели в отсветах лампы маузер.

– Не токмо фуражка, а ишшо это! Видишь? Гляди! Гляди, морда разбойная, долядудинская! Жидомор, маклак, варяг, мироед!

Дюрга молча глядел. А Дёмка наступал, как-то странно сутулясь, выставив одно плечо вперед, вытянув голову, и во всей его фигуре чувствовалась легкость, затаенная сила, хотя лет ему было немало и за спиной батрацкая, а в былые годы запойная жизнь. Но тут его как будто подменили. Откуда что взялось.

Сенька даже оскал его зубов увидел из окна, и ему стало не по себе, коленки затряслись.

И дед Дюрга отступил. А как увидел тех двоих, приблизившихся по оклику Дёмки, то и вовсе сошел с крыльца и сел в исподнем и босой на скамеечку под окном, опустил голову. Скоро и все другие обитатели дома их увидели. Это были Лёха Фосфатный и Толик Оглобля. На удивленный призвук Фофочки Толик Оглобля хмуро сказал:

– Мы ведь в активе. А тут… этими… Лёха?

– Понятыми, – чуть слышно ответил Фосфатный.

И началась опись. У пришедших с собою кроме лампы со свечкой внутри и керосиновой имелась даже электрическая лампа шахтера. Фофочка и Устинья, Варька поспешно одевались, а Дёмка велел комсомольцу проследить, что именно они надевают и сколько, а то, мол, было такое, когда описывали Каменцева, бабы его напялили на себя по нескольку юбок, кофт, платками пуховыми и шелковыми обвязались, ну чисто матрёшки, едрит их в душу мать!

Такой же однодворец, как и Дюрга, Каменцев был из Хохлова, что за Жереспеей. И также умудрялся долго держаться в стороне от раскулачиваний двадцатых годов, от колхоза. И вот, выходит, его тоже достали.

Сеньке это не понравилось, и он заступил между Варькой и комсомольцем.

– Чё лезешь, малый? – спросил Хаврон, пытаясь его отодвинуть.

Но Сенька набычился, а был он мускулист, не только благодаря вечным трудам под недреманным приглядом Дюрги, но еще и из-за дополнительных тренировок на турнике в школе. Он ведь готовился стать летчиком новой страны. Хаврон надавил сильнее, но так и не сдвинул упорного юнца, и тогда начал светить на Устинью, Фофочку. И Сенька не знал, кинуться ли ему на Хаврона и отнять у него лампу или… И тут он получил хорошую затрещину, аж в глазах затемнело. Глянул – то был Ладыга в расстегнутой шинели, хотя весенняя ночь была теплой. Ладыга в свое время служил, после семнадцатого дезертировал, был призван на Гражданскую и снова дезертировал и как-то ему это сошло с рук. Да, он смыл кровью свое дезертирство, когда остатки банды барона Кыша совершили ночной налет на продсклад в Каспле, а он как раз заночевал у родственника, сторожа, и пришлось ему перехватить ружье у старика и отстреливаться. И так ловко, что налетчики не смогли ворваться на склад, а сторожку всю продырявили, но только ранили в ногу Ладыгу. И, услыхав, как спешит по селу подмога, свернули наступление, поворотили лошадей да и ускакали.

– Никшни, пострел! – вякнул Ладыга.

– А чего… – пробормотал Сенька, пошатываясь, – чего… пялиться?

Ему было обидно. Ведь на самом деле даже Дёмка Порезанный вызывал у него больше уважения, чем Дюрга. Да, Дёмка сумел осилить свое прошлое, пьяным в пыли не валялся, взялся за ум, включился в бригаду колхозных плотников, вступил в партию и в конце концов стал секретарем партячейки. Новая власть подымала людей буквально из ничего. И глаза у этих людей загорались. Ладыга – был дезертир, а стал актив, то есть в авангарде. Склад отстоял, кровь пролил за общее дело.

И Сенька отвернулся, сцепив зубы, удерживая слезы злости и обиды и непонимания текущего момента борьбы.

Дёмке попалась под руку настоящая командирская сумка, с застежками, из толстой рыжей коровьей кожи, и он молча повесил ее себе на плечо.

Варька, уже одевшаяся, это заметила и шепнула Евграфу. Тот увидел и приблизился к Дёмке.

– Это вообще-то моя.

Дёмка бегло взглянул на него, копаясь в сундуке обочь печи.

– А ты что здесь, квартирант? Под единой крышей кулака – все кулаки. Конфискуется.

– Да почему? На каком…

– …на таком, что здесь имеются бумаги, карты.

– Это мои записи исторического плана. А карта – на ней отмечены памятники древности, путь из варяг в греки, древний город Вержавск.

– В ОГПУ это все расценят, что за отметины, и куды путя, и что за греки, ха-ха, – просмеялся Дёмка.

– Дожили… – бормотала Устинья, ходившая тенью за Дёмкой, Ладыгой.

– Эт верна! – согласился Дёмка. – Пожили-то вы жирно. Пора и честь знать. Портитя всеобщую фотокарточку населенной нашей местности. Как прыщ это поместье на угоре. Сколь можно терпеть-то? Истечение гною кулацкого. Дюрга ваш последний кулак и есть. Мог бы и посоображать своим кумполом. А не свадьбы учинять тут.

– Но… но… – подала голос Фофочка, – что же у нас такого кулацкого? Нету ведь никаких признаков. Корова одна, свинья, птица, три овцы, баран…

– А лошадь уж зарезали? – вдруг подал голос Толик Оглобля.

– Нет… но… да… и пускай лошадь. И что же…

– А то же! – рявкнул Дёмка.

– Нет… погоди, Демьян…

– Демьян Гаврилович!

– Хорошо, Гаврилович.

– Демьян Гаврилович.

– Демьян Гаврилович, – покорно повторила Фофочка. – У меня… у меня имеется вопрос… как у колхозницы.

– Ну? – спросил Дёмка, оборачивая к ней темное лицо.

Фофочка проглотила слюну, оправила спутанные со сна волосы.

– Это что же, решение всех? Ну всеми принятое?

– Чево?

– Вот включить Дюргу… Георгия Никифоровича в список?

– Какой список?

– Известно какой, кулацкий. Это… это по голосованию? По большинству?

Дёмка надвинулся на нее и заговорил ей прямо в лицо:

– Я-то знаю всю подноготную этого элемента. По три-четыре батрака держал? Держал. Целое стадо скота содержал? Было! А его сынок Андрюха? Твой муженек? Целые стада скупал у населения, оманывал, ни за что брал тёлок, бычков, за хрен собачий…

– За деньги или зерно, – возразила Фофочка.

– Ай! – отмахнулся Ладыга. – Знамо дело, за грош! И потом торговлю в дому открывал. Купец! Клоп на теле крестьянского труженика и пахаря.

Тут кровь снова бросилась в лицо Сеньке, речь-то шла о его отце, георгиевском кавалере, бившем немца… Он-то не дезертировал, как Ладыга, оставшийся в живых. И Сенька не утерпел, да и затрещина еще горела на его затылке:

– Батька немца бил! А не распускал тута руки!

Ладыга наставил на него уголья глаз, они и так-то посверкивали, а сейчас в отсветах ламп и вообще рдели, будто их вздувала тысяча чертей.

– То была война империализма с империализмом. Хышник суприв хышника, малец. Засеки и заруби себе на носу. И впредь не лезь в разговоры взрослого поколения.

– И помним, что Дюрга был активным членом церковного совета, помним, а то как же, – продолжал Дёмка. – Он и на свадьбу труположного попа притащил, Евдокимку.

– Тебе не позвал, – проронила нечаянно Устинья.

Дёмка тут же круто развернулся в ее сторону.

– А ты, вошь старая, пердунья вонючая, возьми онуч и помалкивай в него, ясно?! Не отравляй тут смысл чужих речей.