Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 123)

– Вот как? – спросил Козловский, помахивая папкой. – Почему же вы в установленном порядке не проинформировали уличного коменданта?

– Я хотел сделать это сегодня.

– Это уже нарушение порядка, – непримиримо ответил комендант.

– Извините, – сказал Илья. – Я возмещу убытки, нанесенные этим происшествием.

И он просто достал из кармана три немецкие марки и протянул коменданту. Тот взглянул на них, открыл папку и повел ею в сторону Ильи. Три марки легли на бумаги.

– Хорошо, – сказал комендант. – Но мне необходимо зарегистрировать нового квартиранта.

– Господин Козловский, – отозвался Илья, – сейчас я спешу на работу, а вот вечером приду к вам, и мы все устроим должным образом.

– Но вы обязаны явиться вместе с новым жильцом и его документами, – строго заметил комендант.

– Так точно, – отозвался Илья и, кивнув, пошел дальше.

Козловского все звали Копорским, он славился своей педантичностью и мздоимством. До войны он служил судебным исполнителем нарсуда Красноармейского района. Ему покровительствовал заведующий Красноборским дачеуправлением Космовский.

Ну что ж, Илья был не столь наивен, чтобы при всей своей нелюбви к сталинским порядкам и советским чиновникам считать службу царю некоей высшей пробой. Ярче всех других тут свидетельства Гоголя да Салтыкова-Щедрина.

Когда он вернулся вечером, Арсений курил, лежа.

– Наконец-то, – сказал Илья. – А то уже и впрямь, как у китайцев. «Сон в красном тереме».

Арсений хмуро смотрел на него.

– Книжка такая, – объяснял Илья, – правда, сам я ее еще не читал. Но иногда кажется, что читал… читаю каждый день. О ней мне рассказал Пален Хупель из штаба Розенберга.

– Что за штаб такой? – хрипло спросил Арсений.

Лицо его было припухшее и помятое, он, видно, только что и проснулся.

– Потом расскажу. А ты обедал?.. Только проснулся?.. Силен. Сейчас все разогреем, поужинаем. У нас и шнапс а-ля самогон имеется еще.

Илья взял сковородку со вчерашней картошкой, чайник и вышел в кухню. Неля как раз строгала большим столовым ножом лучины у печки. Илья взял у нее нож, полено и все сделал сам, затопил печку. Пришла мать Нели, бледная женщина с флюсом, у нее уже третий день болел зуб, хотя Илья отправлял ее к Артуру Мауреру, который как раз и был дантистом. Но она боялась. В городе работали и русские врачи, но их она боялась еще сильнее.

– Илья Прохорович, – проговорила она плачущим голосом, – нет ли у вас немножко спиртику? На зуб мой клятый?

– Дайте чашку.

Он взял чашку и ушел, вскоре вернулся, протянул ее женщине. Та понюхала.

– Фу… самогонка?

– Она самая.

– Ой… не знаю прямо… – И она отхлебнула и начала, кривясь и морщась, гонять обжигающую жидкость во рту.

Печь уже гудела, плита быстро нагревалась, и картошка в сковородке начинала шкворчать. Женщина ушла, потом появилась с яйцами.

– Вот, Илья Прохорович, разбейте в картошку-то. Покормите солдатика. А то один нос торчит.

Наконец они с Арсением уселись за стол. Илья разлил по чашкам самогон.

– Выпьем, – сказал и потянулся чашкой к Арсению.

– За что?..

– За твое вызволение, – ответил Илья.

Арсений хотел что-то сказать, но лишь молча стукнулся своей чашкой о чашку Ильи, и они выпили. Стали закусывать.

– Яичница даже… – проговорил Арсений.

Илья сказал, что дала соседка специально для солдатика, наверное, видела.

Арсений кивнул и ответил, что он ведь выходил по нужде, сталкивался с кем-то.

– Столько я в жизни не спал… Там-то не поспишь особо. Негде и не на чем. Всюду грязь и жижа, испражнения. Больные ходят под себя… Стон и зубовный скрежет до утра. А потом до вечера. И до утра. Кто помер, кто жив, и не поймешь. Мертвецами все пропахло. Ну правда, утром заставляют проверять, кто жив, кто нет. Опытные, научились различать. Если на нем вшей нет, значит, готов, очистился, как говорится… Иногда и видишь, как с кого-то они толпой бегут, вши. К живым. Трупов меньше сотни не бывает по баракам. Сносить заставляют ко рву, бросаем, закапываем.

Илья перестал есть. Арсений же ел и ел, рвал черный хлеб, жевал, зачерпывал ложкой картошку.

Выпили еще – за умерших в этом лагере. Илья сказал, что Меньшагин многих оттуда вытащил. Он и сам попал сразу в заключение, в Тихвинке. Тоже. Но это, конечно, ерунда в сравнении с тем, что творится в дулагах…

Илья снова налил самогона в чашки.

– Давай.

– Давай, – согласился Арсений. – За – победу?

Илья посмотрел на него.

Арсений усмехнулся:

– Что глядишь, Жемчужный? Не знаешь за чью?

Илья посмотрел в чашку с чистым прозрачным крепким самогоном.

– Знаю, – сказал он.

– И я, – ответил Арсений. – За Сталина!

И он единым духом осушил чашку.

– За нашу победу, – сказал Илья и тоже выпил.

Некоторое время они ели молча. Арсений посматривал на друга.

– Илья, но ваши – это кто? Меньшагин… потом этот… Пистолетов… Мушкетов? – спросил он весело. – Кто еще?

Илья молчал. Он отложил ложку. И налил себе чая.

– Если ты думаешь, что они, и я в том числе, за немцев, то ошибаешься.

– А за кого же? За царя? Иисуса Христа?

– Прежде всего – за… соотечественников.

– Радетели?.. Удивительно. А все соотечественники, с кем мне тут доводилось толковать, считают их прихвостнями фашистскими, прислужниками Гитлера.

– Они… и я… мы вынуждены сотрудничать с новой властью, – сказал Илья. – У каждого своя посильная цель. Меньшагин, как может, оберегает прежде всего сограждан, смолян, печется о том, чтобы они не перемерли от голода и болезней, налаживает городское хозяйство, пускает воду, электричество… На домах, которые так и хотят занять немцы, пишет одно слово: «Typhu». Что означает тиф. И немцы шарахаются, они боятся тифа. Открывает больницы, школы. Ведь кто-то должен этим заниматься? Ну не Меньшагин, а был бы кто-то другой… вроде нашего упыря Машука? Он, кстати, пошел в председатели коллективного хозяйства в Каспле, как индульгенцию подал список всех коммунистов и евреев.

– Машук?..

– Он самый. И я себе хорошо представляю этого Машука на посту бургомистра. Еще есть главврачи и просто врачи, наши. А что, смоляне в оккупации заговорены от болезней? Кто бы их лечил? Кто бы молол зерно, пек хлеб, обслуживал электростанцию? Наши, все больше из числа военнопленных, как и ты. Есть-то надо. Лечиться надо. Или все должны были, как эти японцы, совершить харакири?

– Чего такое?

– Самураи, в случае чего, вспарывают себе живот. Самоубийцы. И пусть бы вспарывали себе брюхо эти смоляне? Старики и женщины, дети?

– Ты-то не старик, – буркнул Арсений. – Налей мне еще.

– Может, чаю?

– Нет, самогоночки, – упрямо ответил уже сильно захмелевший Арсений.

– Черт! Балда! – воскликнул Илья. – Совсем забыл.