Герберт Уэллс – Неопытное привидение (страница 122)
– Какой муравейник?
– Такой. Вшивый.
– А мы и пойдем сперва в Рачевку к Вельзевулу, у него баня, – сказал Илья. – Тут для тебя и штаны, и носки, и рубашка.
Они уже шагали вдоль шоссе.
Арсений поглядывал на Илью и молчал.
– Закурить-то хочешь? – спросил Илья.
Арсений покосился на него.
– Так ты же…
Илья махнул рукой, достал зеленую пачку немецких «Eckstein № 5». Они закурили.
– Я ведь передавал такую пачку с надписью тебе, – сказал Илья. – Но, видно, паренек меня обдурил. Сам все скурил, мазурик.
– Нет, почему? – возразил Арсений, затягиваясь и пуская дым. – Батька его выкликал меня.
Илья остановился.
– Да?! Так я же ждал потом… На шоссе. Там написано было, что, мол, утром жду.
Арсений усмехнулся:
– Да ведь я не отозвался. Подумал, провокация.
– Ну а кто может здесь знать, что я Жемчужный? – спросил Илья.
Арсений туманно посмотрел на него.
– …А кто ты?..
– Я?.. – Илья запнулся, посмотрел по сторонам.
По шоссе катил мотоциклист в кожаной куртке, каске, в квадратных защитных очках. Они провожали его взглядами.
– Я здесь под своей фамилией. И под своим именем, – сказал глухо Илья.
– Но… – начал Арсений и как-то захлебнулся, умолк.
Илья взглянул на него. Арсений едва шагал. Сквозь смуглость на лице проступила бледность, все оно стало мокрым. Он остановился, начал гасить сигарету, окурок засунул в карман.
– Что с тобой… – проговорил Илья, глядя на него. – Да ты просто голоден, – сказал он и оглянулся. – Пошли, вон там дальше чайная есть.
Арсений молча шагал, пошатываясь, но потом пошел тверже.
– Сигарета крепкая, – пробормотал он.
Чайная стояла на обочине дороги. Там продавались бублики, печенье, конфеты, чай. Продавец, седой толстый мужик с красным носом и красноватыми шелушащимися щеками налил им два стакана чая, подал бублики на тарелке и сахар. Арсений осторожно взял стакан, судорожно отхлебнул и, обжигаясь, морщась, стал неотрывно пить, пока не осушил стакан до дна. Поставив стакан, утерся рукой, отдышался.
– Чай… давно не пил… забыл уже…
Илья попросил еще стакан. Арсений разломил бублик, понюхал кусок и начал есть, рвать зубами, глотать, почти, не жуя. От бублика вмиг ничего не осталось. Илья купил еще четыре. Арсений так же быстро съел и второй, и третий, запивая чаем, круша зубами кусковой сахар. Последний бублик он уже старался есть неторопливо. Продавец молча следил за ним. Илья тоже молчал, сербал свой чай. К бублику не притронулся. Потом взял его с собой.
Они вышли. Илья увидел за чайной поленницу дров, чурбак для колки и предложил посидеть там и покурить. Так и сделали. Арсений сел на чурбак, а Илья пристроился на сломанном хлипком ящике. Снова задымили немецкими сигаретами.
– Тебе их, что ли, выдают? – спросил Арсений устало.
– Нет, покупаю, – ответил Илья. – За свою работу получаю зарплату.
– Где?
– Что? – не понял Илья.
– Ну где работаешь-то?..
– Там же, в музее. В Иоанне Богослове.
– А-а… Музеи еще остались?
– Да.
– А кто платит-то?
– Горуправа. Меньшагин, он бургомистр. Мой непосредственный начальник художник Мушкетов.
– Меньшагин, Мушкетов… – машинально повторял Арсений, качая головой. – Ну а им?
– Что?
– Кто платит?
Илья пожал плечами.
– Немцы.
– Все-таки они… А ты говоришь, сигареты… что сигареты… за сигареты… – Арсений закашлялся.
– Ну что, пойдем? – спросил Илья.
– Сейчас.
Арсений еще посидел, глядя в землю, и на его волосах на затылке действительно висели яйца вшей, Илья отвернулся, снова взглянул на него. Арсений медленно поднимался.
– Пойдем, – сказал он тяжело.
И они шли по разоренному обожженному малолюдному Смоленску. Арсений поворачивал голову направо и налево, провожал взглядом солдат в касках и в пилотках, с автоматами, винтовками; смотрел, как рядовые отдают честь офицерам, вскидывая руку и вытягиваясь в струнку. Ветер трепал кроваво-красные полотнища с черной свастикой в белом круге, странно напоминающие советские знамена с серпом и молотом, только иногда на немецком флаге раскидывали крылья и черные орлы. На улицах попадались хорошо одетые русские прохожие, девушки в светлых цветастых платьях, женщины в кофточках и юбках, с сумочками и в шляпках, юноши в широких брюках и рубашках с короткими или засученными рукавами, мужчины в костюмах; но много было и крайне бедно одетых детей и стариков. Все шли по своим делам. Кто тащил мешок за плечом, кто нес под мышкой какой-то сверток или доски. Иногда по мостовой громыхала телега, нагруженная какой-то рваниной, бочками, железками.
Это были странные улицы, странные все-таки люди. Порой Илья чувствовал, как у него земля уходит из-под ног, и все представляется действительно каким-то сном – только совсем не в красном тереме, и вовсе не в тереме, а в городе, превращенном в гигантский натюрморт. Как тут можно жить, думать? На что тут можно надеяться? Но все эти люди именно на что-то и надеялись, преследовали какую-то свою – далекую или близкую – цель. Да и сами друзья… Илья и Арсений. Ведь и у них была какая-то идея. Ну дойти до Рачевки, помыться в бане, поесть, а потом? Потом – что-то предпринять большое, да, для прекращения всего этого. Только безумец мог думать, что больше ничего не изменится, так и будет. Нет. Эти стяги со свастикой, эти солдаты, конечно, преходящи. А вот что придет им на смену? Уже явно не прежняя власть…
Об этом говорили все из окружения Ильи.
И об этом же толковали партизаны из отряда «Лесничий». Да и в лагере Арсению уже довелось услышать такие разговоры… Но Илья пока об этом не знал. Узнал позже, когда они помылись в бане за крепостной стеной и сожгли одежду Арсения, напились березового кваса Милы Прокопьевны, жены Вельзевула, и пришли в комнату Ильи, где и сели обедать… Ели картошку с капустой и немецкой тушенкой, пили самогон и говорили, хмелея. Вот и говорили обо всем, Илья рассказывал свою историю, Арсений свою… Но на полуслове замолк, откинувшись к спинке дивана, на котором сидел за небольшим столом. В клетчатой синей рубашке, светлых брюках, промытый до шершавости и скрипучести кожи в бане, с расчесанными смолистыми волосами Арсений выглядел как-то диковинно. Илья не узнавал его. Он не стал ничего убирать со стола, только прикрыл все от мух чистым полотенцем, осторожно вышел, спустился во двор, постоял там, покурил, раздумывая, что предпринять дальше. И решил пойти в музей, хотя и отпросился сегодня, пообещав отработать в воскресенье.
…Когда он вернулся, Арсений еще спал, уже лежа на диване. Илья сходил на общую кухню и поставил чайник на гудевшую квадратную железную печку, как всегда ее затопили вечером. На плите стола сковородка с картошкой, и кастрюля, в которой булькало варево. Появилась соседка Неля, хрупкая девушка в сарафане, поздоровалась, подняла крышку на кастрюле, помешала ложкой. В кухню вошла старуха Матвеевна, низенькая, в рваном халате и светлом платке на седых волосах, в шлепанцах.
– Илья, – сказала она, – кто там у тебя весь день за дверью храпит?
– Друг, – коротко ответил он.
– Угум, – отозвалась бабка и откашлялась. – А мы его знаем?
– Нет.
Илья ушел, потом вернулся и забрал чайник с булькающей водой. Но чай он пил один, поглядывая в окно на Вознесенскую церковь и ворон, круживших над ее главкой без креста. Арсений храпел. Выкурив сигарету, Илья разостлал газеты «Новый путь» на полу, сверху положил сложенное ватное старое одеяло, под голову сунул валенки и укрылся пальто.
Долго не спалось. Илья вставал, пил уже остывший чай, поглядывая в окно на ночной Смоленск за Днепром, курил. И заснул уже глубокой ночью.
Утром Арсений продолжал спать. Позавтракав, Илья вышел из дома. На улице он повстречал Козловского, пожилого уличного коменданта, бывшего царского офицера Копорского полка, что находился на берегу Финского залива возле крепости Копорье. Был он подтянут, с бритыми щеками и подбородком, щепоткой аккуратно подстриженных седоватых усов, в приталенном клетчатом пиджаке, галифе и сапогах, в светло-зеленом кепи вермахта с двумя пуговицами впереди и нашивкой в виде орла. Ходил он всегда с небольшой кожаной папкой.
– Господин Кузеньков, – сказал он сухо, – у вас произошли перемены, и я хотел бы знать, чем они обусловлены?
Илья остановился. Карие близко посаженные глаза коменданта выражали отрешенность и строгость. Илья вздохнул.
– Из дулага сто двадцать шесть вытребован горуправой по представлению бургомистра Меньшагина специалист для работы на электростанции, – говорил Илья официально, зная, что именно такого рода речь понятна и приятна этому человеку. – Временно он размещен в моей комнате.